Три поколения
Шрифт:
На другой день опухоль на ноге больного Мокея уменьшилась, жар спал, и он стал шутить с Амоской:
— Выпарил ты в баньке Анемподистушку… Что бы тебе круг-то на мушку посадить, как раз бы по печенкам…
— А ведь я, дяденька Мокей, попал. Ей-богу, попал! Не этот бы дьявол, я еще бы выпалил. Сам бы начал заряжать. Глаз у меня, дяденька Мокей, беда, какой вострый…
Вечером Амоска с большими предосторожностями притащил к Мокею свою сумку. Он хранил ее в дупле старой пихты. По нескольку раз в день, с туго набитым карманом, прокрадывался он к знакомому дуплу, торопливо совал украденные дома сухари, недоеденные куски свиного сала, огрызки сахара, несколько ржавых гвоздей: «На что-нибудь да пригодятся. В тайге, брат, гвоздя не найдешь…»
— Вытряхивай на стол, — приказал Мокей, — да не бойся, артельщики не придут. Им, брат, не до нас с тобой сегодня. А Пестимея придет, мы ее заставим молчать.
Он внимательно пересмотрел и рассортировал Амоскин «провьянт».
— Гвозди — это ты напрасно, у Нефеда там всего запасено. А вот иголку с дратвой и кусочек кожи — это нужно. Обутки-то исправны ли?
Амоска показал старенькие обутки.
— Ну, ничего, дедка Наум подкинет там, когда протрешь подошвы. А вот кожонки надо тебе добавить, это верно.
Мокей вытащил из-под кровати сундучок с лоскутами пахучей кожи.
— Сумка твоя тоже не годится. Свою доведется благословить. И сухари… Разве это сухари? Камни, а не сухари…
Охваченный охотничьим волнением, Мокей усердно занялся сборами Амоски.
— Теперь прикинем все зараз, — встряхивая рукой завязанную сумку, сказал он.
Амоска торопливо надел зипунчик, шапку, подпоясался старой опояской и подставил руки. Мокей убавил лямки заплечницы:
— Тяжело?
Амоска в ответ вприпрыжку пробежал с заплечницей по избе.
— Хоть на край света! Как перышко… Ровно бы совсем и нет ее на горбу. Давай уж, дядя Мокей, и натруску и винтовку прикинем.
Мокей убавил ремни у старой своей винтовки и надел ее Амоске через плечо. Через другое он повесил натруску.
— Промышленник! Настоящий промышленник! Я вот эдак же раньше уворовывался.
В сенях щелкнула щеколда…
Амоска схватил с головы шапку и махнул ею на висевшую над столом лампу. Лампа мигнула и потухла. Амоска кинулся под кровать.
— Если мамка, скажи, что видом не видал и слыхом не слыхал, — зашептал он Мокею из-под кровати.
Пестимея в темноте наткнулась на скамейку.
— Что свет-то не зажигаешь, Мокеюшка?
У Амоски отлегло от сердца.
Мокей зажег лампу.
— Вылазь, Амоска. Пестимея это…
Пестимея расхохоталась при виде вылезавшего из-под кровати в полной амуниции Амоски так звонко, что Мокей даже прикрикнул на нее:
— Ты лучше одежу у парня пересмотри, а не гогочи…
План Амоски и Мокея был прост. Амоска незаметно верст шесть-семь пойдет следом за охотниками и где-нибудь на повороте объявится. Назад из-за Амоски охотники не вернутся: примета плохая. Поругаются-поругаются, да и возьмут. А дорогой добрая Феклиста, которая повезет запас в промысловую избушку, и сумку Амоски заберет, и самого к себе на седло посадит.
— Только там не прозевай, Амосша… Смотри, чтобы не вернули домой с Феклистой. Увильнешь, уедет Феклиста — ну, значит, твое счастье. Не увильнешь — отправят домой… К седлу привяжут да отправят.
Пестимея накормила заговорщиков ужином, сняла с Амоски рубаху и положила на проношенном месте холстинковые заплаты.
— Ложитесь-ка, закадычные. Последнюю ночку уж разлучать вас не стану, на полати полезу.
Амоска лег и вспомнил о Тузике:
— Дяденька Мокей, не увязался бы Тузик за бурундучишками. Ищи его потом, окаянного… Да еще мамке на глаза попадешь.
— А ты свистни его да в сени на ночь запри, — посоветовала с полатей Пестимея.
Амоска выскочил на улицу и засвистел. Потом он затащил щенка в сени и закрыл дверь:
— Сиди-ка здесь, верней дело будет. А то, брат, ты живо… Знаю я тебя…
Глава XXXIX
Мокей разбудил Пестимею затемно:
— Топи печку, готовь охотнику завтрак.
Он накинул зипун, взял костыли и вышел на улицу. Козлушка спала. Мокей, поскрипывая костылями, прохромал по улице до поворота к Наумычевым. Окна ерневской избы были освещены. За окнами двигались люди.
«Никак уж завтракать садятся? — Мокей торопливо захромал обратно. — Будить и нам надо своего охотника».
Вчера вечером Мокей так волновался при сборах Амоски, будто в промысел шел он сам, и теперь тоже спешил, словно самому ему через час-другой нужно было отравляться в тайгу.
Амоска, обжигаясь, ел горячую картошку. Мокей перебирал содержимое его заплечницы и укладывал заново, чтоб не давило спину.
Дважды порывался Амоска выскочить из-за стола и начинал уже торопливо махать рукой перед иконами, но оба раза Пестимея хватала его за руку и насильно усаживала за стол:
— Садись и ешь как следует, а то глотаешь, как галчонок. Выдохнешься, путь дальний…
Амоска снова садился и, поминутно озираясь на окна, снова принимался за еду.
— Однако отбеливает, дядя Мокей.
— Ешь больше, говори меньше. Пестимея, накорми и щенчишка.
Амоска нетерпеливо поглядывал на синеющие квадраты окон:
— Ой, отбеливает, дядя Мокей…
Наконец он выскочил из-за стола, быстро помахал рукой около лба и, выпятив живот, подошел к Мокею.
— Надулся, как барабан!
Амоска хлопнул себя ладонью по животу и шумно выдохнул скопившийся в легких воздух.
— Ладно ли портянки-то подвернул? — спросила его вернувшаяся из сеней Пестимея. — Дай-ка сюда головенку, я ее смажу на дорожку, а то, брат, маслица-то не увидит она там всю зиму.
Амоска надел зипунчик, подпоясался, навьючил заплечницу, перекинул натруску и винтовку крест-накрест через плечи и подошел к Пестимее:
— Прощай, тетка Пестимея. Мамке вечером все обскажи, чтобы не кинулась догонять с бабьего-то ума.
— Иди, иди, Прокурат Прокуратыч…
Мокей вышел проводить Амоску.
Тузик еще в сенях облапил хозяина и радостно завизжал.
— Дяденька Мокей, выдаст он меня. Ей-богу, выдаст! Завизжит и сиганет к собакам…
— А ты возьми его на веревочку, а визжать не дозволяй.
Мокей подал Амоске обрывок веревки.
В деревне начинали уже дымиться трубы. Когда пробирались мимо родной избы, сердце Амоски стучало так сильно, что ему даже страшно стало: не оборвалось бы!
— А теперь, как вздымешься на Мохнатку и спустишься вниз, — поворот направо. И иди все кверху речкой, все кверху. Объявишься на крутом повороте Маралушки… Трогай! Они, видать, не седлались еще.