Чтение онлайн

Подбегая, Митя волновался:

— А что, если обстреляли?

За опоясками Зотика и Терьки пушистыми гирляндами висели тушки убитых белок.

— Но зато как я ее сбил! — говорил Митя, пытаясь заглушить чувство досады и зависти к Терьке и Зотику. — Как тенькну — она комком!

— Если бы у меня дробовик, или бы хоть спуск послабее был… — в свою очередь оправдывался Амоска.

Позже всех на стан вернулся Вавилка.

Он неторопливо повесил на стенку ружье и шапку, снял с плеч сумку и кинул ее в угол. Потом так же неторопливо снял обутки и подсел к ужинающим.

Амоску подмывало рассказать Вавилке о своей охоте и спросить, сколько же убил он.

«Должно, ни дьявола не принес. Неужто я обстрелял Вавилку?..»

Амоска не выдержал, тихонько вылез из-за стола и шмыгнул в угол.

— Вот это так Вавилка! — закричал он и вытряхнул Вавилкину сумку на нары.

Зотик, Митя и Терька выскочили из-за стола. Зотик трясущимися пальцами пересчитал Вавилкину добычу.

— Одиннадцать да колонок, — упавшим голосом сказал он — А у меня одиннадцатая на подстрел ушла. Терька не даст соврать. А колонка не попадалось…

Амоска схватил матерого колонка и тыкал его всем в лицо:

— Ну вылитый Зиновейка! Зиновейка-Маерчик — такой же красный. Ах, если бы не спуск. Да попади бы и моему Тузику колонок, ни в жисть не упустил бы…

— А мне не везло, понимаешь, Вавилша, — словно оправдываясь, заговорил Терька. — Семь штучек все ж таки насобирал…

Терька уже примирился с тем, что в этот день он пришел третьим. Но Терьке почему-то казалось, что все, даже Амоска, думают о нем, что он плохой охотник.

Вавилка, не глядя на суетившихся ребят, молча жевал хлеб и оставленную ему кашу.

Дед Наум сидел в сторонке, смотрел на молодых охотников с усталой старческой улыбкой.

— Слава тебе, господи, начало положено…

Тайга влекла молодых охотников неизведанными тайнами, суровой тишиной, охотничьими радостями и приключениями.

Амоска тихонько сполз с нар и выскользнул за дверь. В лесу было темно, тихо. Крепкий утренник холодными ладошками провел по щекам, щипнул за нос, за босые ноги.

В конуре завозились проснувшиеся собаки.

— Тузик! — крикнул Амоска.

Неожиданно из темноты кто-то лизнул мальчику руку горячим языком. Амоска узнал Тузика и потрепал его по спине:

— Не спится, брат? Заело, видно… Вот она, охота-то!

Щенок подпрыгнул и положил лапы на плечи Амоски.

— Подожди немножко… Скоро опять пойдем. Поди досыпай, а я готовиться стану. Я, брат, очередной сегодня.

Амоска скрипнул дверью и начал обуваться.

— Рано еще никак? — спросил с нар дед Наум.

— Какое рано… Самая пора. Его черед сегодня, — отозвался Вавилка.

— А я еще с вечера опасался. Думаю, не проспал бы. Какой он очередной… А он, смотри-ка! — заговорил Терька.

Зотик и Митя тоже подали голос.

— Братцы, а я сегодня такого медвежища во сне видал, не приведи господь! Куда твой, Митьша, против моего! Не медведь — страхоидол!

Амоска, натянув второй обуток, поднялся с порога и начал рассказывать свой необыкновенный сон:

— Иду это будто я седловиной. Иду один. Ничего себе так, иду. А он вдруг — шасть и прямо в дыбки. Пастищу разинул да как заорет! Я спервоначала оторопел было и думал взад пятки, взад пятки. Ну, ноги как прикипели к земле: не могу стронуться. Хочу крикнуть — тоже не получается. Сипел, сипел, вспотел даже… А он прет! И вот, братцы, ниоткуль возьмись Тузик. Налетел будто он на медведя сзаду да кэ-эк ухватит его за причинное место — и давай драть, и давай драть… А он еще тошней ревет. А сам будто вот так, передней лапой — хвать! — Амоска махнул рукой, показывая, как медведь хватал Тузика. — А потом другой вот эдак — хвать… Ну, тут уж и я оправился. Приложился да кэ-эк звездану его промеж глаз! Шмякнулся он наземь, аж тайга застонала, дрыгнул раза два лаптями и затих…

— Ребятушки! Отбеливает! — крикнул Вавилка. — А у нашего кашевара и каменка не растоплена…

Амоска буркнул что-то, схватил котел и чайник и выскочил за дверь.

Дед Наум жаловался на боль в плечах и пояснице:

— К перемене погоды это. Идите сегодня одни, ребятушки, а я около избушки покручусь. Работенки мне и тут найдется. Того и гляди белые мухи залетают, капканы в дело потребуются. Бересты надрать, пяльцы понаготовить… Да мало ли еще чего до снегу сделать надобно!

Ребята, кликнув собак, ушли.

Наум Сысоич нанизал ободранные шкурки белок на шнурок, связав концы, и подвесил к потолку:

— За день подсохнут.

Первая связка белок и огненно-красный колонок, распяленный на правилке, радовали его:

— Если даже и вполовину уменьшится бельчонка, бога гневить нечего.

Дед наломал лапнику, надрал пихтового корья, сложил в котел и начал кипятить воду. В пахучий зеленоватый настой он опустил новые соболиные капканы, чтобы выварить запах железа и человека. Из дупла старой пихты с расщепленной молнией верхушкой дед Наум достал холщовые перчатки Нефеда. В этом же дупле нашел он переложенные пихтовыми ветками самодельные, еще дедовской ковки, капканы.

Наум Сысоич сел у навесика строгать пяльцы, но вдруг услышал шумное хлопанье крыльев. Он попятился под навесик, тихонько открыл дверь и шагнул в избушку.

Сняв винтовку, осторожно просунул ствол в окно и прицелился. Потом оторвался от ложа.

«Поизносились глазыньки. Застилает слеза — и только…»

Наум Сысоич протер глаза и снова стал целиться.

Большая темная птица села на мушку. Дед уже хотел было нажать спуск, но вновь точно пленкой задернуло его глаза. Оторвавшись от ружья, он устало сел на нары:

«Дай-ка зажмурюсь, пусть отдохнут, а потом выцелю…»

Дед Наум потупил голову и, закрыв глаза, долго сидел на нарах. Не открывая глаз, ощупью нашел винтовку, прижался щекой к ложу и только уже потом быстро открыл их.

Глухарь все так же спокойно сидел над струйкой дыма, подымавшейся от затухающего костра.

«На дымок вылетел», — мелькнуло в голове деда Наума, когда нажимал гашетку.

От выстрела на столике вздрогнули чашки и котелок. Наум Сысоич бросил винтовку на нары и выбежал из избушки.

«А что, если промахнулся?»

Полсотни шагов до пихты пробежать без отдыха дед не мог, пошел шагом. Мысль о возможном промахе пугала его.

«Неужто отохотился? Отжил? Не может быть!»

Убитую птицу не увидел, а услышал. Глухарь судорожно бил фиолетовым крылом по земле, перебирая мохнатыми лапами.

Дед Наум бросился к птице, схватил за шею. В горле глухаря еще клокотала кровь. Кровь просочилась в клюв. Несколько тяжелых вишневых капель упало старику на пальцы.

Дед Наум взял глухаря в левую руку, правую сложил в двуперстие и набожно перекрестился: