Чтение онлайн

— Ты же меня почти не знаешь.

— При чем тут это?

— Очень даже при чем. Любишь — это когда ты готов дожить с человеком до старости.

— Чего не знаю, того не знаю. Любить — это когда ты без человека жить не можешь. Вот это я знаю.

— Где у нас кальвадос?

— На столе. Я принесу. Сиди.

Она принесла бутылку и рюмку и поставила прямо на пол среди цветов.

— А еще я знаю, что ты меня не любишь, — вдруг сказала она.

— Тогда ты знаешь обо мне больше, чем я сам.

Она вскинула на него глаза.

— Но ты меня еще полюбишь.

— Вот и хорошо. За это и выпьем.

— Погоди. — Она плеснула себе кальвадоса и выпила. Потом налила рюмку доверху и протянула ему. Он осторожно принял рюмку из ее рук и на секунду так и замер с рюмкой в руке. Это все неправда, думал он. Сладкие грезы на исходе увядающей ночи. Слова, произнесенные во тьме, — да разве могут они быть правдой? Настоящим словам нужен свет, много света.

— Откуда тебе все это так точно известно? — спросил он.

— Просто я люблю тебя.

«Как она обходится с этим словом! — то ли удивлялся, то ли негодовал про себя Равич. — Не раздумывая, как с пустой миской. Плеснет туда чего хочешь и называет любовью. Чего только в эту миску не наливали! Страх одиночества, влечение к другому „я“, желание польстить собственному самолюбию, призрачные домыслы фантазии! Но кому дано знать правду? Разве то, что я сказанул насчет дожить с человеком до старости, — разве это не еще глупее? Может, она в своем неразумении, в нераздумывании своем куда больше права? С какой стати в эту зимнюю ночь, словно на переменке между двумя войнами, я тут расселся, точно учитель-зануда, и раскладываю слова по полочкам? Зачем сопротивляюсь — вместо того, чтобы ринуться с головой, пусть и не веря?»

— Зачем ты сопротивляешься? — спросила Жоан.

— Что?

— Зачем ты сопротивляешься? — повторила она.

— Да не сопротивляюсь я. Чему мне сопротивляться?

— Не знаю. Но что-то в тебе замкнуто наглухо, и ты не хочешь туда впускать… никого и ничего.

— Брось, — буркнул Равич. — Налей-ка мне еще.

— Я счастлива и хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Я совершенно счастлива. Я просыпаюсь с тобой, засыпаю с тобой. И больше ни о чем знать не хочу. Когда я о нас с тобой думаю, у меня в голове серебристый звон, а иной раз будто бы скрипка. Нами обоими полнятся улицы, словно музыкой, подчас вторгаются и людские голоса, и кадры плывут, как в кино, но музыка не стихает. Она всегда со мной.

«Еще пару недель назад ты была несчастна, — думал Равич, — и меня вообще не знала. Какое легкое счастье!» Он выпил свою рюмку.

— И часто ты бывала счастлива? — спросил он.

— Да нет. Не часто.

— Но иногда. Когда в последний раз у тебя в голове был серебристый звон?

— Зачем ты спрашиваешь?

— Да так просто. Лишь бы спросить.

— Забыла. И вспоминать не хочу. Это было по-другому.

— Это всегда по-другому.

Она ему улыбнулась. Лицо светлое и открытое, как цветок с редкими лепестками, ничего не желающими скрывать.

— Два года назад, — сказала она. — Это было недолго. В Милане.

— Ты жила тогда одна?

— Нет. Кое с кем другим. Он очень переживал, ревновал меня жутко, а понять не мог.

— Еще бы.

— Ты бы понял. А он… ужасные сцены закатывал. — Она устроилась поудобнее: стащила с софы подушку, подсунула себе за спину и прислонилась к софе. — Как же он ругался! Потаскухой меня обзывал, тварью неблагодарной, изменщицей. Только все это неправда. Я была ему верна, пока любила. Он никак не мог понять, что я его больше не люблю.

— Этого никто никогда понять не может.

— Ну нет, ты бы понял. Но тебя я всегда любить буду. Ты другой совсем, и у нас с тобой все по-другому. Он даже убить меня хотел. — Она рассмеялась. — Все они такие: чуть что, сразу убить. Месяца через два и тот, другой, тоже прикончить меня собрался. Но они только грозятся. А вот ты никогда меня убить не захочешь.

— Разве что кальвадосом, — серьезно сказал Равич. — Дай-ка мне бутылку. Слава богу, хоть человеческий разговор пошел. А то уж я было порядком струхнул.

— Из-за того, что я тебя люблю?

— Умоляю, только не начинай снова-здорово. Это все равно что выход на природу в кринолинах и париках. Мы вместе, а уж надолго или нет — кто его знает? Мы вместе — этого достаточно. А весь этот этикет — к чему он нам?

— Надолго или нет — мне это не нравится. Но все это только слова. Ты меня не бросишь. Хотя и это только слова, и ты это знаешь.

— Конечно. А тебя бросал любимый человек?

— Да. — Она подняла на него глаза. — Кто-то из двоих всегда бросает. Иногда другой успевает раньше.

— И что же ты делала?

— Да все! — Она выхватила рюмку из его руки и допила остаток. — Все! Только все без толку. Я была такая несчастная — мерзость просто.

— И долго?

— Неделю.

— Это недолго.

— Если ты по-настоящему несчастлив, это целая вечность. А я была настолько переполнена горем, что через неделю меня просто не хватило. Несчастливы были мои волосы, моя кожа, моя постель, даже моя одежда. Я была до того полна несчастьем, что всего остального для меня просто не существовало. А когда остального для тебя нет, горе мало-помалу перестает казаться горем — тебе его не с чем сравнивать. И остается лишь опустошенность. Ну и тогда все кончается. И начинаешь понемногу снова жить.

Она поцеловала его руку. Он ощутил робкую нежность ее губ.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем, — отозвался он. — Ну разве что о твоей непуганой невинности. Ты и разнузданна до крайности, и целомудренна, все вместе. Самая опасная смесь на свете. Дай-ка мне рюмку. Хочу выпить за моего дружка Морозова, он большой знаток человеческих сердец.

— Мне твой Морозов не нравится. За кого-нибудь другого выпить нельзя?

— Конечно, он тебе не нравится. Он тебя насквозь видит. Тогда выпьем за тебя.

— За меня?

— Да, за тебя.

— И вовсе я не опасная, — проговорила Жоан. — Я уязвима, я сама в опасности, но чтобы опасная… нет.

— То, что ты такой себя видишь, делает тебя еще опаснее. С тобой никогда ничего не случится. Будем!

— Будем. Но ты меня не понимаешь.

— Да кто кого вообще понимает? От этого все недоразумения на свете. Передай мне бутылку.

— Ты слишком много пьешь. Зачем тебе напиваться?

— Жоан! Настанет день, когда ты скажешь: это уж слишком. Ты слишком много пьешь, скажешь ты, свято веря, будто желаешь мне добра, а на самом деле ты будешь желать совсем другого: прекратить мои загулы туда, куда тебе нет доступа, где я тебе неподвластен. Так что давай отпразднуем! Мы доблестно избежали громких слов, что грозовой тучей лезли к нам в окно. Мы их пришибли другими громкими словами. Будем!