Чтение онлайн

Он снова зашел в гостиницу.

— Вы позволите позвонить?

— Конечно же, сударь. Правда, кабинок у нас нет. Вот аппарат.

— Этого вполне достаточно.

Равич взглянул на часы. Возможно, Вебер еще в клинике. Последний приемный час.

— Доктор Вебер у себя? — спросил он у медсестры. Голос, кстати, был незнакомый. Должно быть, новенькая.

— Доктор Вебер не может подойти к телефону.

— Его что, нет?

— Он здесь. Но он занят.

— Послушайте, девушка, — сказал Равич. — Пойдите и передайте ему, что Равич звонит. Сейчас же. Это важно. Я жду.

— Хорошо, — неуверенно промямлила девушка. — Я, конечно, передам, но он не подойдет.

— Это мы посмотрим. Вы, главное, передайте. Равич.

Не прошло и полминуты, как Вебер взял трубку.

— Равич! Вы где?

— В Париже. Сегодня приехал. У вас что, еще операция?

— Да. Через двадцать минут. Экстренный случай. Острый аппендицит. Потом встретимся?

— Я мог бы приехать.

— Прекрасно. Когда?

— Прямо сейчас.

— Замечательно. Тогда я вас жду.

— Вот вам выпивка, — суетился Вебер. — Вот газеты, вот журналы медицинские. Располагайтесь как дома.

— Мне одну рюмку коньяку, халат и перчатки.

Вебер уставился на него с изумлением.

— Это всего-навсего аппендицит. Это совершенно не ваш уровень. Я и сам с сестричками мигом управлюсь. Вы же наверняка устали с дороги.

— Вебер, сделайте одолжение, позвольте мне прооперировать. Я не устал, и я в полном порядке.

Вебер расхохотался:

— Эк вам не терпится! Соскучились по любимому делу! Отлично. Как вам будет угодно. Вообще-то даже могу понять.

Равич вымыл руки, дал надеть на себя халат и перчатки. А вот и операционная. Он глубоко вдохнул запах эфира. Эжени стояла в изголовье у операционного стола и уже начала наркоз. Вторая сестра, молоденькая и очень хорошенькая, раскладывала инструменты.

— Добрый вечер, сестра Эжени, — поздоровался Равич.

Та едва не выронила капельницу.

— Добрый вечер, доктор Равич, — пролепетала она.

Вебер довольно усмехнулся. Эжени впервые соизволила назвать Равича доктором. А Равич уже склонился над пациентом. Яркий свет ламп заливал стол ослепительным белым сиянием. Этот свет, словно воздушный колокол, отгораживал его от всего остального мира. И от ненужных мыслей. Деловитый, холодный, безжалостный, но и добрый. Равич взял скальпель, поданный ему хорошенькой медсестрой. Сквозь тонкие перчатки он ощутил холодную твердость стали. Было приятно ощутить ее снова и вспомнить. Было приятно из смутной неопределенности наконец-то окунуться в эту точность, безусловную и непреложно ясную. Он сделал разрез. Тоненькая алая струйка крови потянулась вслед за лезвием. Все вдруг стало донельзя просто. Впервые с той минуты, как он вернулся, он вновь почувствовал себя самим собой. Беззвучный, но такой пронзительный свет. Дома, подумал он. Наконец-то дома!

19

— Она здесь, — сообщил Морозов.

— Кто?

Морозов огладил свою ливрею.

— Не прикидывайся дурачком. И не зли старого папашу Бориса при всем честном народе. Думаешь, я не понимаю, чего ради ты за две недели уже третий раз в «Шехерезаду» захаживаешь? Один раз хотя бы с ослепительной синеокой брюнеткой пришел, но два-то раза и вовсе один? Человек слаб, в чем и прелесть его.

— Иди к черту, — огрызнулся Равич. — Не унижай меня, болтливый привратник, в трудную минуту, мне сейчас силы нужны, как никогда.

— Тебе было бы лучше, если бы я тебя не предупредил?

— Конечно.

Морозов посторонился, пропуская двух американцев.

— Тогда отправляйся восвояси и приходи в другой раз, — посоветовал он.

— Она одна?

— Пора бы тебе знать: особу женского пола, пусть даже царственную, без сопровождения мужчины сюда никто не пропустит. Зигмунда Фрейда твой вопрос немало бы позабавил.

— Много ты понимаешь в Зигмунде Фрейде. Ты, видать, напился, вот сейчас как пожалуюсь твоему начальнику капитану Чеченидзе.

— Капитан Чеченидзе, мой мальчик, служил всего лишь поручиком в полку, где я был подполковником. И он об этом все еще помнит. Так что валяй, жалуйся.

— Ладно. Пропусти меня.

— Равич, — тяжеленные лапы Морозова легли ему на плечи, — не будь ослом! Пойди позвони своей синеокой красотке и приходи с ней, если тебе уж так неймется. Раз в кои-то веки послушай мудрого совета. Будет и дешево, и сердито.

— Нет, Борис. — Равич глянул Морозову прямо в глаза. — Дешевые уловки здесь ни к чему. Да и не хочу я.

— Тогда отправляйся домой, — изрек Морозов.

— В вонючий пальмовый зал? Или к себе в конуру?

Морозов выпустил наконец Равича из своих могучих лап и поспешил подозвать такси для вышедшей пары. Равич подождал, пока он вернется.

— А ты разумней, чем я предполагал, — похвалил Морозов. — Иначе уже проскочил бы.

И он чуть сдвинул на затылок форменную фуражку с золотыми галунами. Но прежде чем он успел еще что-то добавить, в дверях показался изрядно подвыпивший молодой человек в белом смокинге.

— Господин полковник! Мне только гоночную!

Морозов подозвал следующее по очереди такси и препроводил к нему пошатывающегося шутника.

— Вы не смеетесь, — сокрушался тот. — Насчет полковника шутка ведь недурна, разве нет?

— Отличная шутка. А насчет гоночной, пожалуй, даже еще лучше.

— Я передумал, — сказал Морозов, возвратившись на место. — Заходи. Наплюй на все. Я бы тоже так поступил. Когда-то это все равно должно случиться. Так почему не сейчас? Покончи с этим, так или эдак. Мальчишество, конечно, зато верный признак, что ты еще не старик.

— Я тоже передумал. Схожу лучше куда-нибудь еще.

Морозов смотрел на Равича с неприкрытым и веселым любопытством.

— Прекрасно, — заметил он наконец. — Тогда этак через полчасика снова увидимся.

— А если нет?

— Ну, значит, через часок.

Два часа спустя Равич все еще сидел в «Клош д’Ор». В кафе было еще почти пусто. Внизу у длинной барной стойки, как попугаи на насесте, о чем-то болтали шлюхи. Тут же околачивались торговцы кокаином, поджидали туристов. Наверху за столиками несколько пар лакомились луковым супом. На банкетке в углу прямо напротив Равича, попивая шерри-бренди, о чем-то перешептывались две лесбиянки. У той, что в костюме мужского покроя, с галстуком, в глазу торчал монокль; вторая, рыженькая пышечка, была в вечернем платье с блестками и глубоким декольте.

«Идиотство, — думал Равич. — Какого черта я не пошел в „Шехерезаду“? Чего испугался? От кого сбежал? Да, растрава в душе только усилилась, я знаю. За три месяца ничего не надломилось, наоборот, только окрепло. И нечего себя обманывать. Это чувство — едва ли не единственное, что поддерживало меня, пока я шастал по закоулкам, прятался по чердакам и каморкам, изводился от одиночества бесприютными, дождливыми, беззвездными ночами. Разлука только все распалила — куда сильнее, чем смогла бы сама зазноба, а теперь вот…»