Чтение онлайн

Ее глаза сияли, выглядела она великолепно.

– А знаешь ли ты, – спросил я, – когда вдруг наступает безжалостный конец раздрызгу моей жизни? – Она молча смотрела на меня, не отвечая. – Когда я с тобой! Ну а теперь – к оружию! И без тени раскаяния – вперед на Эгберта!

В обед я проглотил лишь чашку бульона в шоферской столовке. Поэтому мне не составило особого труда съесть все, что было. Заодно, поощряемый Пат, я выпил и весь кофе.

Мы сидели у окна и курили. Вечер алел над крышами.

– Красиво у тебя, Пат, – сказал я. – И очень понятно, что отсюда не хочется выходить по неделям, сидеть тут до тех пор, пока не позабудешь обо всем, что творится на свете.

Она улыбнулась:

– Было время, когда я и не надеялась отсюда выйти.

– Когда же это?

– Когда болела.

– Ну, это другое. А что с тобой было?

– Да ничего особенно страшного. Просто я должна была лежать. Вероятно, я слишком быстро выросла, получая слишком мало еды. Во время войны да и после с этим ведь было трудно.

Я кивнул.

– Сколько же ты пролежала?

Она чуть помедлила с ответом.

– Примерно год.

– О, это очень долго! – Я внимательно посмотрел на нее.

– Это было давно и почти забылось. Но тогда мне это показалось вечностью. Помнишь, ты рассказывал мне как-то в баре о твоем друге Валентине? О том, что после войны он мог думать только о том, какое это счастье – жить? И что по сравнению с этим все остальное не имеет значения?

– Ты хорошо запомнила, – сказал я.

– Потому что я хорошо это понимаю. Я с тех пор тоже радуюсь любому пустяку. По-моему, я очень поверхностный человек.

– Поверхностны только те люди, которые убеждены в обратном.

– Нет, я поверхностна, это точно. Я ничего не смыслю в серьезных вопросах жизни. И воспринимаю только красивое. Вот этот букет сирени уже делает меня счастливой.

– Это не поверхностность, это – целая философия.

– Но только не у меня. Я человек поверхностный и легкомысленный.

– Я тоже.

– Не настолько, как я. Ты вон говорил об авантюризме. А я и есть настоящая авантюристка.

– Я думал об этом, – сказал я.

– Да, да. Мне давно бы пора поменять квартиру, обзавестись профессией и зарабатывать деньги. Но я все откладываю и откладываю. Хотелось пожить какое-то время так, как хочется. Не важно, разумно ли это. Вот я так и жила.

Я засмеялся.

– А почему это у тебя вдруг появилось такое строптивое выражение лица?

– Да потому что я привыкла слышать со всех сторон, что это легкомыслие – так жить, что нужно экономить деньги, искать себе место. Но мне хотелось наконец легкости, радости, а не угнетенности. Хотелось делать что хочу. Такое настроение возникло после смерти матери и после того, как я так долго лежала.

– У тебя есть братья и сестры? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я так и думал, – сказал я.

– Ты тоже считаешь, что я была легкомысленной?

– Нет. Ты была мужественной.

– Ах, какое там мужество… Нет, это не про меня. Мне очень часто бывало страшно. Как человеку, который сидит в театре на чужом месте и все-таки не уходит.

– Вот поэтому ты и была мужественной. Мужество не бывает без страха. Кроме того, это было и разумно. Иначе ты бы просто потеряла свои деньги. А так ты хоть что-то от них имела. А что же ты делала?

– Да ничего, собственно. Жила себе, и все.

– Снимаю шляпу! Так живут только избранные натуры.

Она улыбнулась:

– Но скоро этому конец. В ближайшее время я начну работать.

– Кем же? Не об этом ли были у тебя тогда переговоры с Биндингом?

Она кивнула:

– С Биндингом и доктором Максом Матушейтом, директором «Электролы» – есть такая фирма по продаже пластинок. Продавщица с музыкальным образованием.

– А ничего другого этому Биндингу в голову не пришло? – спросил я.

– Пришло. Но я не захотела.

– А я бы ему не советовал. Когда же ты начнешь работать?

– Первого августа.

– Ну, до тех пор еще много времени. Может быть, мы еще подыщем что-нибудь получше. Но во всяком случае, в нашем лице клиентура тебе обеспечена.

– Разве у тебя есть патефон?

– Нет, но я, конечно же, немедленно его себе заведу. Хотя вся эта история мне не очень-то нравится.

– А мне нравится. Я ведь ни на что толком не гожусь. И все это значительно проще для меня с тех пор, как есть ты. Но я, наверное, не должна была тебе об этом рассказывать.

– Нет, должна была. Ты должна мне рассказывать обо всем.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Хорошо, Робби. – Потом встала и подошла к шкафчику. – Знаешь, что у меня тут есть? Ром для тебя. Хороший, по-моему.

Она поставила на стол рюмку и выжидательно посмотрела на меня.

– Что он хороший, я унюхиваю издалека, – сказал я. – Но видишь ли, Пат, не лучше ли теперь быть немного поэкономнее с деньгами? Чтобы потянуть как можно дольше с этими патефонами?

– Нет, не лучше.

– Тоже верно.

Ром, я это заметил уже по цвету, был смешан. Торговец, конечно же, обманул Пат. Я выпил рюмку до дна.

– Высший класс, – сказал я, – налей мне еще. Откуда он у тебя?

– Купила тут на углу.

«Ну конечно, – подумал я. – Один из этих магазинчиков, что торгуют деликатесами, будь они прокляты». Я решил при случае заглянуть туда и перекинуться парой слов с владельцем.

– Наверное, я должен теперь уйти, Пат, да? – спросил я.

Она посмотрела на меня.

– Нет еще…

Мы стояли у окна. Внизу пламенели огни.

– Покажи мне и спальню, – сказал я.

Она открыла дверь в соседнюю комнату и включила свет. Я заглянул в комнату, оставаясь на пороге. В голове роилась всякая всячина.

– Так это, стало быть, твоя кровать, – произнес я наконец.

Она улыбнулась:

– Ну а чья же еще, Робби?

– И в самом деле! А здесь, значит, телефон. Тоже буду знать. Ну а теперь я пойду. Прощай, Пат.

Она взяла мою голову в свои ладони. Как было бы чудесно никуда не идти, встречать с ней наступающую ночь, тесно прижавшись друг к другу под мягким голубым одеялом в этой спаленке… Но было что-то, что меня удерживало от этого. Не скованность, не страх и не осторожность – нежность скорее, огромная нежность, которая была сильнее вожделения.