Чтение онлайн

В Стражнице Ян Амос вспоминал свои разговоры с отцом. Мир вокруг был полон тайн — так хотелось их разгадать, узнать обо всем, что его окружает. Куда улетают осенью птицы? Откуда берется дождь? Молния? Гром? Что происходит с деревьями, когда они каждую весну одеваются новой листвой? А как живут люди — почему одни пребывают в радости и довольстве, а другие в бедности, горести? Отец охотно отвечал на многие его вопросы (вот если бы так в школе!), но случалось, что и он, вздыхая, говорил: «Не знаю, сынок, так уж повелось от века. Одно запомни: будь справедливым и люби правду, как завещал нам магистр Ян Гус, [3] честно трудись, помогай людям. Человек не может быть счастлив, если живет только для себя!» Крепко запомнил Ян Амос эти слова, на всю жизнь...

Когда он жил у тети Зузаны, в конце 1605 года, в Моравию вторглись венгерские войска. Родной брат императора Рудольфа, [4] сидевшего на чешском троне, король Венгрии Матвей [5] рвался к власти и постоянно затевал усобицы с Рудольфом; этот-то король Матвей, притворявшийся защитником протестантов, [6] и послал в Моравию солдат, чтобы показать силу и склонить на свою сторону моравское дворянство. Солдаты грабили, жгли, насильничали. А вслед за ними шли банды, специально нанятые купцами для грабежа. Войска оставляли за собой разграбленные города, выжженные деревни, кровь. Моравия словно застыла в горестном оцепенении. Из уст в уста передавались леденящие душу рассказы очевидцев о бесчинствах разгулявшейся солдатни и банд разбойников.

Дошла очередь и до Стражницы. Венгерские солдаты без боя захватили город, хотя он был укреплен и мог оказать сопротивление. Начались грабежи, пожары, и тетя Зузана спешно ночью отправила Яна Амоса лесной дорогой обратно в Нивницу, где он мог укрыться у своих опекунов. На всю жизнь запомнилось: ночной лес, за спиной кровавое зарево над городом, а в ушах гул бушующего пламени, треск обрушивающихся бревен, бряцание оружия, топот, хриплые выкрики солдат, стоны и мольбы жителей... Так впервые увидел Ян Амос безумный оскал войны. С той страшной ночи и поселилась в его душе ненависть к насилию, к войне, горячая мечта о всеобщем мире.

Что было потом? Когда ему исполнилось шестнадцать — это был 1608 год с ливневым грозовым летом, какого давно не видели в этих краях, — община послала его в латинскую школу в город Пшеров. Там готовили юношей для поступления в университеты, знакомили с различными ремеслами. В ту пору Ян Амос уже ощутил в себе жадный, неутолимый интерес к книгам, к знаниям, которые они содержали в себе. С волнением вошел он в класс латинской школы, но уже первый урок горько разочаровал его. Увы, горячее желание Яна Амоса узнать новое, овладеть латинским языком, чтобы читать мудрые книги, разбивалось о бесконечную зубрежку грамматических правил, исключений, определений, застывших форм, которыми забивал их головы учитель. А кто не мог выучивать наизусть, считался лентяем. Единственным же лекарством, излечивающим, по мнению учителей, от лени, по-прежнему были розги. Тягостные воспоминания оставили эти уроки.

...Вот учитель, упиваясь своим голосом, произносит грамматическое правило, и ученики хором повторяют. Для них это абракадабра, бессмыслица, ведь живой речи, к которой применимо это правило, они еще не слышали! После нескольких повторений длинный крючковатый палец учителя обычно указывает на Франтишека, земляка и товарища Яна Амоса, но бедняга, по своему обыкновению, не запомнил ни слова. Удар линейкой — и палец выискивает следующего. Потом весь класс на разные голоса повторяет за учителем латинские слова, так и не усвоив толком, что они означают, ибо их перевод многоречив, неясен. А к тому же нелегко и уловить в постоянном гуле голосов правильное произношение нового слова...

И все же Ян Амос сумел преодолеть все преграды — так велико было желание овладеть латынью, основой основ образованности, ключом, которым открывались врата мудрости.

И латинский язык не обманул его ожиданий — он открыл античных мыслителей и писателей, целый мир, поражающий воображение своим духовным богатством. Но латынь была не только языком книг, но и живым современным международным языком науки, философии, искусства. На нем писала, размышляла, говорила вся образованная Европа. Ян Амос очень хорошо понял, что тот, кто тянется к знаниям, не сможет обойтись без латыни.

В Пшерове он впервые и задумался над тем, что школа — и начальная и латинская — должна быть другой, вызывать не скуку и страх, а живой постоянный интерес к учению. Он уже испытал это ни с чем не сравнимое чувство радости, когда узнаешь новое, когда обогащенная знанием мысль сама ищет и находит правильные ответы на твои вопросы, и был убежден, что счастье познания доступно каждому, нужно только суметь заинтересовать учением. Учение, думал Ян Амос, можно сравнить с движением вверх, на гору. С каждым шагом взгляду открывается все большее пространство, и тебе хочется подняться еще выше, чтобы увидеть еще больше. Но как сделать так, чтобы дорога вверх, несмотря на трудности, сама тянула к себе, чтобы учение было увлекательным, будило мысль? Этого Ян Амос не знал...

Между тем его трудолюбие, жажда знаний, пытливый интерес к окружающему миру обратили на себя внимание епископа общины Ланецкого. Ян Амос стал его любимым учеником.

Осенью 1611 года Яна Амоса отправили на средства общины для продолжения образования в Германию, в Герборнский университет, славящийся знаменитыми профессорами и строгой дисциплиной. Увы, община не могла посылать своих студентов в чешский Карлов университет в Праге — уже не одно десятилетие им заправляли католики, [7] непримиримые противники и гонители чешских братьев, которые были протестантами, последователями Яна Гуса, религиозного реформатора, два столетия назад поднявшего знамя борьбы за народные права против иноземного засилья.

Герборнский университет. Три года напряженного труда — чтения, размышлений, работы над первыми собственными сочинениями. В беседах с профессорами, с которыми Ян Амос общался, он смело ставил самые сложные вопросы философии, науки. И уже тогда он понял, как труден, тернист путь к истине: чтобы ее обрести, мало одного даже самого горячего стремления, необходимо еще и мужество. За истину люди великого ума и великого сердца, подобные Яну Гусу, платили жизнью. Необыкновенно много дала Яну Амосу близкая дружба с самым молодым профессором университета — Иоганном Альстедом. [8] Он был всего на четыре года старше Яна Амоса, но уже успел громко заявить о себе в научном мире. Ян Амос восхищался личностью своего друга и учителя, а труд Альстеда «Энциклопедия курса философии» стал для него настольной книгой. Смелые идеи «Энциклопедии», критическое отношение к авторитетам, даже к почитаемому автором Аристотелю, [9] стремление к опытной проверке каждого утверждения расковывали мысль, учили не бояться неожиданных выводов, опровергавших общепринятые мнения.

Альстед утверждал, что источник истины — действительность и что она же является мерой всякой истины. Он призывал к изучению природы, которое должно быть построено на наблюдении и опыте и служить благу человека. «Мы живем в такое время, — говорил он, — когда наука к вящей пользе человечества, презрев мертвые догмы схоластов, [10] обращается к природе и человеку как венцу творения, познавая, открывая тайны всего сущего. Не пропускай великих открытий, обогащай ум знаниями и сам учись наблюдать, сопоставлять факты, проникать мыслью в неведомое!»

Эти взгляды Ян Амос воспринял с воодушевлением. Изучая античную философию — Платона, [11] Аристотеля, Сенеку, [12] Квинтилиана [13] и многих других, — он стремился, по совету Альстеда, выработать свое отношение, ничего слепо не принимать на веру, все проверять разумом, логикой, опытом и то, что не выдерживало проверки, смело отвергать, не боясь общепризнанных авторитетов.

Ян Амос вспомнил, с каким увлечением он готовился к диспуту, состоявшемуся в Герборне незадолго до окончания университета. Из его записей возникло целое сочинение «Спорные вопросы, собранные в саду философии». Иоганна Альстеда он изобразил великим садовником, а себя собирателем спорных вопросов. Тогда он размышлял об источнике и путях познания и сразу вслед за диспутом, чтобы окончательно уяснить себе этот вопрос, написал сочинение «Берет ли всякое познание исток из ощущения». Рассуждая об этом, он привел известное изречение: «Нет ничего в уме, чего раньше не было бы в ощущении» — и обосновал его. Так считал и почитаемый им философ Николай Кузанский, [14] утверждавший, что ничего нет в рассудке, чего не было бы в чувстве, и что между вещами и словами не должно быть разницы.