Чтение онлайн

Оставив меня на время, Джош отправился налаживать связи. Я схватила бургер, чтобы подкрепиться, и вновь ринулась в бой. Каждый последующий разговор колол чуть больнее, чем предыдущий.

Один мегапродюсер спросил, чем я занимаюсь.

– Я режиссер, – гордо заявила я.

На его лице отразилось разочарование.

– Ну и что же ты снимаешь, сопливые мелодрамы? Детские телешоу? – Его взгляд начал блуждать в поисках чего-нибудь поинтереснее.

– Ни то ни другое.

Внезапно он посмотрел на меня, словно понял что-то.

– А, погоди, так ты лесбиянка?

Краем глаза я увидела, что к нам бежит еще один продюсер, высокого роста, лет тридцати. Я сделала шаг в сторону, уступая ему дорогу, и в этот самый момент он с криком «Поберегись!» с лету врезался в мужчину, с которым я разговаривала. Они оба, одетые, рухнули в бассейн, подняв тонну брызг, от которых облаченные в бикини актрисы завизжали как резаные. Барахтаясь и бултыхаясь, они не давали друг другу вынырнуть, а их жены наблюдали за происходящим с выражением полного безразличия и скуки.

Я стояла и смотрела, как эти двое, словно пара глупых молодых моржей, дурачились и веселились от души, а ведь в их руках находились ключи от мира, который я так любила и в который так стремилась попасть. Они плескались в этом бассейне так, словно это было их личное озеро, и, глядя на них, я вдруг ощутила самую настоящую тоску.

Мы жили в краю золотого песка, посреди пустыни, где всегда царило тепло и все сверкало яркими красками, а городов не должно было существовать вовсе. А может, и не было никаких городов и все это – лишь мираж, а я – Одиссей, путь которого лежит через Лос-Анджелес, город ангелов, – сказочный край, в котором оживают мечты, где все легко и просто, где удобно и тепло, а детство длится вечно.

Мне доводилось бывать в разных центрах НАСА, но в Лаборатории реактивного движения (ЛРД) было красивее всего. Меж длинных широких корпусов с большими окнами пролегали тенистые дорожки, перемежавшиеся зелеными лужайками с лавочками для отдыха. Под сенью деревьев укрывались от солнца астрофизики, практикующие тайцзи. Без всякого преувеличения это место можно назвать святилищем ботаников, райским островом, который служил домом для выдающихся, новаторских, творческих умов, где и у меня был свой маленький уголок. В стороне от главного здания находился новый корпус, к которому вела одна из многочисленных дорожек. Там, на первом этаже, в самом конце коридора, у меня было собственное рабочее место.

Я сидела в своей каморке под светом искусственных ламп. Вокруг – голые перегородки. Как-то раз в разговоре с коллегами я сравнила эти стенки с пустыми полотнами. На самом деле я старалась как можно больше работать из дома, ведь даже в таком незаурядном учреждении, как НАСА, черпать вдохновение среди белых воротничков и офисных перегородок было трудно, особенно по пятницам. Через двадцать минут начиналось совещание, на котором я должна была присутствовать. Высвободившееся время – такая редкость в моем графике – я решила использовать, чтобы просмотреть лежавшую на столе почту. Большую часть писем составляли уведомления от НАСА и сообщения о проведении мероприятий для сотрудников и их семей. Руководство ЛРД считало необходимым учитывать семейные интересы своих работников, что отличало ее от других центров НАСА, в которых мне пришлось побывать.

За то непродолжительное время, что я работала в НАСА, мне уже довелось посетить несколько кампусов, расположенных в самых разных уголках США, в основном в южных штатах. Каждый центр обладал неповторимой индивидуальностью, словно живой микроорганизм, служивший элементом более крупного, сложно устроенного и полного загадок единства. Как-то раз я ездила в штаб-квартиру в Вашингтоне – как раз после фестиваля цветения вишни, когда город пестрел всеми оттенками розового. Там, среди этих высотных зданий, где сосредоточены все нити управления страной, меня не покидало ощущение величия. В исследовательском центре имени Джона Гленна в Огайо все без исключения сотрудники, от уборщиков до руководителей проектов, гордо демонстрировали свою преданность делу. На каменной стене у входа в центр было установлено электронное табло с ярко-красными цифрами, которые показывали время до следующего запуска. Мне всегда было интересно, не этим ли объяснялся тот особый дух товарищества, который я ощутила в Огайо. Быть может, эти часы играли роль своеобразного центра координат, вокруг которого вращалось все остальное, в том числе и амбиции каждого сотрудника. Как подметил великий рассказчик Джей О’Каллахан, все здесь руководствовались принципом «мы это сделали», а не «я это сделал». Первая встреча с волшебным миром НАСА прошла идеально.

В космическом центре имени Джона Кеннеди во Флориде мне довелось не только воочию увидеть запуск ракеты, что, кстати, стало одним из самых ярких переживаний всей моей жизни, но и посмотреть на новый шаттл. Глядя снизу вверх на брюхо фюзеляжа, обшитое небольшими квадратными панелями из термопены, каждая из которых была сделана по индивидуальному, уникальному чертежу, я чувствовала, как по телу бегут мурашки. Сколько любви, упорства и совместных усилий потребовалось, чтобы осуществить эту мечту, и все – ради освоения космоса. В тот момент я вспомнила о своем преподавателе астрономии Дане Бэкмане, который по несколько часов проводил в университете после окончания рабочего дня, помогая мне подготовиться к пересдаче экзамена по физике. Я подумала о своем отце и о том, как бы счастлив он был взглянуть на все это хоть одним глазком, и о своем прапрадедушке, прадеде моего отца, который снаряжал суда в бухте Балтимора, оснащал их парусами и снабжал провиантом. Когда-то те корабли бороздили океаны в поисках неизведанных земель, а теперь вот этот космический корабль, корабль будущего, готовился отправиться за пределы атмосферы в поисках новых миров, скользя по волнам пустой бесконечности.

Оставалось еще немало центров НАСА, где я пока не побывала, и множество увлекательных приключений, в которые еще только предстояло окунуться. С каждой новой поездкой я чувствовала, как границы моего сознания расширяются, а вера в невозможное становится сильнее. На всей планете, а может, и во всей Вселенной не существовало другой такой организации.

Я старалась приходить в ЛРД не реже двух раз в неделю, чтобы посмотреть, над чем работает команда по управлению знаниями, завести новые знакомства и разузнать последние новости. Мне казалось, будто в стенах лаборатории таится столько невероятных, содержательных историй, моя же задача состоит в том, чтобы сохранить их и заключенные в них знания и передать все это научному сообществу НАСА. Каждому было что рассказать, причем в таком количестве, что это меня слегка обескураживало. Как же записать все эти истории? Какой посыл они несут? Как заинтересовать ими остальных? Сложность состояла в том, чтобы наладить общение не только между разными отделами, но и между центрами, разбросанными по всей стране. Как воодушевить ученых, мотивировать их прислушиваться друг к другу, как распознать ценность чужих историй, чтобы сотрудники НАСА могли обмениваться знаниями, передавать их от участников одного проекта к зачинателям следующего, из поколения в поколение?

Казалось бы, внутри одной американской научной организации должен существовать некий общий, понятный всем язык – скажем, язык астрономии или математики, но в действительности все обстояло совсем иначе. В НАСА говорили на множестве языков, и это сильно усложняло мою работу. К примеру, лексикон инженеров совсем не похож на тот, которым пользуются руководители проектов, астробиологи смотрят на мир иначе, нежели астрогеологи, а руководству между тем требовалось объединить их всех в один огромный симфонический оркестр ради осуществления общей великой миссии. Думаю, мои старания были небезуспешны, потому что, несмотря на все огромное разнообразие специальностей, профессиональных жаргонов и точек зрения, в какофонии историй мне удалось расслышать общий лейтмотив: свойственную всем и каждому тягу к знаниям и жажду научных исследований. Вместе они порождали нечто похожее на пламя в ракетном сопле, на реактивный двигатель, толкающий вперед каждого отдельного сотрудника НАСА.

Когда я была маленькой, меня до глубины души тронула книга под названием «Говорит Черный Лось» – история о жизни шамана по прозвищу Черный Лось и о том, как видения прозорливцев могут повлиять на жизнь общества. Шагая по коридорам НАСА, я часто вспоминала это произведение. «Кажется, я уже говорил, а если нет, ты сам, наверное, понял – тот, на которого снизошло видение, не сможет использовать его силу до тех пор, пока не воспроизведет это видение на Земле, показав его людям» [4] . Эти слова все еще находили во мне отклик – и не важно, шла ли речь о кинематографе или о космических миссиях.

По-настоящему глубокие видения, я полагаю, берут начало в безднах нашего подсознания и представляют собой сложное переплетение знаний, метафор и ощущений. Затем, оказавшись вытянутыми на свет божий, видения превращаются в объект критики, и вот уже множество голосов, словно адвокаты в зале суда, отстаивают разные и по-своему справедливые точки зрения, не давая нам потерять рассудок. В отсутствие ритуалов сон с неуловимой легкостью сливается с реальностью, словно упавшая на ладонь снежинка незаметно тает, прежде чем представится возможность раскрыть заключенную в ней загадку. Едва переступив порог НАСА, я сразу почувствовала себя здесь как дома, хотя бы потому, что знала: в том, что касается всякого рода загадок, здесь работают близкие мне по духу люди. Мне часто доводилось слышать из уст своих коллег: «Я пока не знаю» или «У нас пока нет ответов на все вопросы». При этом в их глазах загорался огонек любопытства и азарта. Им был по душе неустанный призыв Вселенной к дальнейшим поискам, осознание того, что чем больше тайн нам открывается, тем больше новых вопросов встает перед нами. В НАСА видения и мечты воспринимались как неотъемлемая составляющая современной жизни.