Три выбора
Шрифт:
«Привет, Хью!
У нас стоит такая жара, что даже я, никогда не жаловавшаяся на проблемы со сном, просыпаюсь среди ночи от духоты.
И вот сегодня мне приснился сон, который настолько ясно запомнился мне, что я решила его записать – а вдруг он будет вещим? Я не поленилась встать и писала среди ночи на обратной стороне какого-то счета. Вот что мне приснилось, или, точнее, что записалось по первому впечатлению от сна.
Я стою на Краю Мира. Край мира огорожен на совесть, но не создана еще изгородь, которая могла бы задержать мальчишку…
Перед изгородью – ты, но не теперешний, а мальчишка лет 12… Ты перебросил рюкзак и веревку через частокол и начал карабкаться сам. Наверху были три нитки колючей проволоки. Именно три, я хорошо это запомнила. Ты зацепился рубашкой за шип и с минуту дергался, пытаясь освободиться. Но затем ты легко спрыгнул на траву по ту сторону частокола. Прямо под тобой был выступ, поросший высокими метелками травы, среди которых цвели на тонких стебельках звезды, целые скопления звезд. И я понимала, что это – настоящие звезды! …Потом ты полез куда-то вглубь. И уже через полчаса (не знаю, как я определила это время, но так мне показалось) ты растянулся на траве, а над тобой качались звезды. У них был робкий терпкий запах. Ты лежал на краю мира в прохладной тени, грыз яблоки и высасывал соты. В рюкзаке их было много.
Потом появились гиппогрифы. Ну, ты знаешь кто это! Здесь были гиппогрифы каштановые, черные, с белыми чулками на ногах. Ты оседлал гиппогрифа, и вы взлетели в золотом воздухе к закатным облакам. Далекие нагромождения земли дико закружились, и, как я ощутила, тебе показалось, что ты падаешь вверх, мимо солнца, которое внезапно засияло под когтями гиппогрифа. Ветер перехватил тебе дыхание и ты сжал зубы. Когда вселенная вернулась на свое место, ты снова смог втянуть воздух в легкие и спрыгнул на самое высокое облако. Ты стоял на нем, пока оно медленно серело, и глядел в туманные глубины. А когда ты повернулся, чтобы взглянуть на свой мир, то увидел лишь широкий мазок тьмы вдали. Облако, на котором вы стояли, стало серебряным. Ты посмотрел вверх и увидел Луну, берег-полумесяц далеко вверху. Потом ты съел яблоко, а второе дал гиппогрифу. Пока тот жевал, ты смотрел на свой мир далеко позади. И когда покончил со своим яблоком, то прежде, чем кинуть огрызок гиппогрифу, заботливо вынул из него семечки. Положив их в карман, ты снова оседлал гиппогрифа и глубоко вздохнул: – Пошли, Пегаш. Посадим их на Луне.
Я не могу понять, что предвещает этот сон, но так естественно сочетались в нем разные миры, а ты так уверенно управлялся с ними, что я думаю – это не спроста.
Может быть, ты и вправду „нахимичишь“ что-то такое, что позволит всем нам не только поверить в реальность гиппогрифов, но и самим полетать на них?
А, поскольку ты теперь в моих представлениях стал „важной персоной“, honorificabilitudinitatibus, которая может перевернуть вселенную, надеюсь, что при этом ты не забудешь – первой, кто увидел в тебе это, была я –
КАРЕН КРУЗ.
P.S. Но ещё я подумала, что если человечеству потребовалось столько тысяч лет, чтобы осознать простейшую истину о недопустимости ужасов самоубийственных для него войн (международное право в этой области только что появилось на свет и ещё не вышло из пеленок – оно пока так и остается скорее „декларацией о намерениях“, чем действенным механизмом предотвращения международного каннибализма), то сколько же нам понадобится лет для выработки человеческого отношения к иным мирам и их обитателям? Грустно это, Хью…»
Думаю, что этот трогательный и поэтический по сути документ (из коего видно, что тот «дурак», который «целует русалку», явно под стать нашему Иванушке-дурачку с его коньком-горбунком) позволит будущим биографам Эверетта (да и Цивошвеху в дальнейшей работе) лучше и подробнее представить его жизнь в студенческие годы.
Замечу, что мне пришлось изрядно «попотеть» в поисках перевода латинского слова honorificabilitudinitatibus, вклинившегося в этот непростой английский текст по женской прихоти амбициозной Карен. Все-таки она – профессиональный гуманитарий-филолог, а я – «профессиональный дилетант» в этой области. Употребила же Карен (явно бравируя своей филологической образованностью перед Хью и явно авансом, так и не сбывшимся пока) самое длинное из зафиксированных в словарях латинских слов, означающее «находящийся в положении осыпанного почестями». И, если бы не подсказка С.Хоружего, которому я выражаю за это искреннюю благодарность, пришлось бы читателю разбираться с этой кареновской игрушкой самостоятельно.
Еще один документ относился ко временам совсем недавним. Сам факт его появления в серой папке говорит о том, что Марк следит за информацией об успехах теории своего отца. И следит внимательно, поскольку в папке находилась распечатка пресс-конференции в далеком руссийском поселке Сосновая роща под Ленинбургом, где в 1999 году собрались «мэтры» мировой фантастики – Пол Андерсон, Борис Иосифов и Роберт Шекли.
Среди этих трех «королей жанра» особенно важным было присутствие Пола Андерсона. Ранее я имел возможность общаться и с Иосифовым (по e-mail-переписке) и с Шекли (лично) и точно знал, что они ничего об Эверетте не слышали, хотя, узнав о нем от меня, соглашались, что эта теория является «весьма небезлюбопытной» и, вероятно, сами они следовали ее руслом во многих своих произведениях, не отдавая себе в этом отчета.
Что же касается Пола Андерсона, то он-то был не просто знаком с теорией Эверетта, но и являлся одним из ревностных ее почитателей. К тому же по образованию он физик и разбирается в квантовой механике не по наслышке. Об отношении П.Андерсона к теории Эверетта пишет Цивошвех, а если он что-то пишет, то ему, в отличие от меня, можно верить как Папе Римскому – думаю, что в историко-научных изысканиях Евгения Борисовича ошибок не больше, чем в комментариях Папы к Священному Писанию…
Не очень понятно, почему в обширном круге произведений такого мастера фантастики эвереттическая тема не получила яркого воплощения. Впрочем, я не являюсь специалистом по творчеству Пола Андерсона и среди его более ста фантастических произведений дотошный исследователь обязательно обнаружит эвереттические мотивы, но только мотивы, цельной мелодии найти вряд ли удастся. (Правда, мне говорили о его рассказе «Посетитель», где речь идет о полетах во сне, но, к сожалению, я его не читал). Конечно, можно найти массу эвереттических аспектов в трактовке его любимой темы времени. Но эта тема слишком многогранна, чтобы ее можно было связать только с теорией Эверетта.
Для объяснения этого феномена, особенно после знакомства с письмом Карен Андерсон, которое через Ольгу прислал Марк, у меня появилась некоторая «психологическая версия» поведения Андерсона.
Можно предположить, что и о самом Эверетте, и, позже, о его теории, Пол узнал от своей жены. Карен, если судить по ее внешнему виду и тому выражению лица и глаз, которые нельзя скрыть даже на людях, была явным лидером в их семье. (Хотя и удалялась на кухню, когда к мужу приезжали важные гости). А возможное чувство ревности, которое Пол, естественно, тщательно скрывал, не позволяло ему касаться темы Эверетта в своем творчестве.
«Не властны мы в самих себе…» – сказал руссийский классик. И Пол понимал, что вырази он себя по отношению к Эверетту творчески-свободно, получилось бы нечто, что вряд ли понравилось бы Карен. А если не быть искренним, это вряд ли понравится читателям. И то, и другое, для человека и писателя Пола Андерсона было неприемлемым. Вот он и не касался этой темы, столь неоднозначной по возможным последствиям для него как писателя. А вот физик Пол Андерсон, дипломированный выпускник Миннеаполисского Университета, сам предсказавший неожиданные астрономические свойства систем нейтронных звезд, воздавал Эверетту должное. Но это мало кому было известно…
Памятная пресс-конференция в Сосновой роще проходила в небольшом зале за каким-то неуклюже-колченогим столом: в его столешницу, на которой стояли пластиковые бутылки с водой, упирались коленки. Пол, все время боявшийся неуклюжим движением опрокинуть этот непременный атрибут всякой пресс-конференции, постоянно поглядывал на сидящих справа и слева от него Б. Иосифова и Р. Шекли, опасаясь и их невольной неуклюжести…
Среди обычной массы вопросов о содержании книг и «творческих планах», ему пришлось отвечать и на прямые вопросы о своих взглядах на квантовую механику.
Один из спрашивающих – он не представился, но явно какой-то «продвинутый фэн» из молодых – поинтересовался, как он относится к квантовой механике и что она сделала полезного вне «чистой физики»?
И Пол ответил – кратко, но для «продвинутого» вполне понятно (как гласит одна латинская максима, «понимающему достаточно и немногого»):
– Квантовая теория объяснила мутации. Но она же объяснила ядерные реакции, и, наверное, главное, она же лежала в основе того нового взгляда на мир, который теперь связывают с именем Эверетта…
Увидев в глазах Иосифова и Шекли некоторое недоумение (он же не знал, что имя Эверетта может быть незнакомым этим людям!), Пол пояснил:
– Мы сами, возомнившие, что познали атом, открываем в нем загадку за загадкой – и этому вызову не видно конца…
Завершилось все общим признанием: «Вопрос о том, каким будет будущее, так и остался открытым, хотя все мэтры сошлись на том, что вероятность глобальной катастрофы маловероятна, и человечество имеет все шансы выжить и даже разрешить многие, казалось бы, неразрешимыми проблемы, или… нажить новые».
Ответы Пола Андерсона были выделены Марком желтым маркером…
На полях рукой Марка была приписка: «Я говорил об этом интервью с Полом. Он сказал, что русские удивили его тем, что приняли его ответ с упоминанием вклада отца в квантовую механику как трюизм. Значит, в Руссии его знают лучше, чем здесь».
Я мысленно улыбнулся. Такая трактовка Полом реакции на упоминание Эверетта была далеко не единственной. Например, она вполне могла свидетельствовать и о том, что большинство аудитории просто ничего не знает об Эверетте, но, услышав его фамилию от самого Пола Андерсона, публика решила не выставлять «на позор» перед знаменитостью свое невежество. И я был склонен считать, что так оно и было…
Разумеется, эти два файла не исчерпывали содержимого серой папки, но я решил на сегодня закончить просмотр ее электронной копии – хотелось растянуть этот источник «интеллектуального десерта» на «подольше» – когда ещё и в каком Гибралтаре судьба подарит мне такую встречу!..
Закончив со вторым пунктом вечерней программы я снова отправился на кухню и заварил ещё одну порцию кофе. На этот раз я взял из коллекции другую чашку – изящнейший порт-у-галльский фарфор, белый снаружи и позолоченный изнутри, с хрупкой ручкой в виде желто-синекрылой бабочки, присевшей на обрез чашки цветка. Я купил ее по возвращении в Аль-Гарве после памятной поездки в Гибралтар…