Чтение онлайн

Зачарованный скакун плавно коснулся передними ногами земли. Остановился, не качнув душистых вересковых веточек, без приказа, без единого движения всадника, словно обладая собственной волей и разумом. Окровавленная грива опускалась до копыт. Хрустально-тихо звенела сбруя.

Я никогда не видела, чтоб Самайн появлялся… так. Прежде, когда он входил в мой дом, он становился почти… человеком. Просто мужчина… красивый мужчина с холодом поздней осени во взгляде и ранней сединой в тёмных волосах. Я знала, что всё не так. Но можно было хотя бы притвориться, уверить себя в незнании. Прежде, но не теперь.

Я видела перед собой предводителя Дикой Охоты. И мало в нём осталось от моего друга и хранителя, который рассказывал человеческой девочке долгие истории и берёг её сны.

Прежде от него веяло холодом. Как от человека, долго бывшего на морозе и вернувшегося в жилое тепло. Тогда же я застыла, просто находясь рядом с ним, точно выбежала, сонная, неодетая из постели прямо в зимнюю ночь.

Он молчал, и в его молчании я угадывала нежелание заговорить первым. Он откликнулся на призыв, но, не вернись немедля к призвавшей его дар речи, Самайн поворотит коня и не появится дважды.

Я смотрела на его руки, сжимающие поводья, и не решалась поднять взгляд выше.

— Ты… знаешь, — вымолвила, запинаясь, — зачем я позвала тебя…

— Да. Как и ты — что я возьму взамен.

Он отвечал глухо, ровно, и холод в его голосе понудил вскинуть склонённую голову.

«Я не молить тебя пришла и не виниться. Не за что мне просить у тебя прощения!»

— Я согласна служить тебе семь лет. Лишь пообещай, что, по истечению срока, вернёшь меня в утро завтрашнего дня.

«Ты сам отрёкся от своих слов. К чему было отпускать их на волю, необдуманные, легковесные, не имеющие силы? Зачем было становиться для слабой человеческой девочки кем-то большим, чем намеревался? зачем давать ей надежду верить, что и она для тебя не только говорящая игрушка? Ты первый предал, первый позабыл влюблённую дурочку, так чего ты хочешь от меня теперь?»

И забыла гневные речи, обратив взгляд на вожака Дикого гона, что склонил голову и опустил плечи, как смертельно уставший человек… если человек сумеет вынести столь тяжкий груз. Обличительница-луна высвечивала его лицо, нечеловечье тонкие, холодные черты, изломанные неким непостижимым переживанием, в коем сплавлены были воедино и сводящее с ума страдание, и безумное счастье…

Верно, взгляд мой выразил смятение, потому Самайн, встрепенувшись, как ворон, отворотился, укутался в ночь, как в плащ. В следующий же миг он вновь был спокоен и далёк… само воплощение зимы.

Вновь ли? Не заморочила ли моё зрение обманщица-луна?

И впрямь, отчего бы ему?..

— Обратного пути нет, — помедлив, вымолвил Самайн. — Это последнее твоё слово?

— Да, — усмехнулась.

«Не продавать себя, свободную, в неволю»… Я уже нарушила второй гейс. Даже отрёкшись от своих слов, этого не отменить».

— Пусть будет по-твоему, — склонил голову первый Охотник. И, единым движением, перегнувшись в седле, поднял меня и усадил перед собою. — Нужно успеть до рассвета.

И волшебный скакун, вопреки потаённому ожиданию, не развеялся подо мною, ещё слишком земной для него, наплывающим с моря туманом, облаком, коснувшимся вершины зачарованного холма. И руки Самайна, сомкнувшиеся вокруг меня верной защитой от нечаянного падения, хоть и были холодны, не обжигали льдом.

От коня фейри исходил не густой лошадиный дух, а запах медвяной предутренней росы над разнотравьем. Грива растекалась, обволакивала мои пальцы, и я отдёрнула руку, почти готовая увидеть на ней кровавые струйки… но обманулась и в этом. Короткий приказ всадника — едва ли более ощутимый, чем мысль, — и волшебный конь взвивается с места, точно метель, взнузданная и осёдланная метель, которой едино, где летать — по земле, над землёй…

Хрустально-нежно звенели травы, им вторила дорога под копытами, пела, ниже, гульче… Дорога уходит ввысь, взвиваясь по дуге пущенной в небеса стрелой.

Не чуя страха в кольце рук Самайна, смотрю вниз, с высоты, что подвластна лишь птицам. Равнина под нами иссиня-черна, по ней прокатываются гребни трав цвета светлого серебра; склоны холмов облиты небесным молоком, высветлены на этой синеве. Выше, погоняемый ветряной плетью, мчится табун вороных лошадей, над ними летят, развеваясь дымом, густые сивые гривы. И не было страха падения, страха от осознания того, насколько далеко до земли. Лишь ничем не замутнённый восторг, что поднимался со дна придавленной гнётом многих тревог души, ширился в груди, делая лёгкой и беспечной, даря незримые крылья…

Забывшись, широко развела руки, точно уверилась, что от рождения крылата. И поплатилась бы за недолгое заблуждение, когда ветер, осерчав на дерзость, с силой толкнул, норовя сбить с волшебной лошади.

В тот же миг я оказалась прижата к груди Самайна, а сам он, почти касаясь губами моего виска, ровно произнёс:

— Побереги себя, Мейвин. Неразумно пытаться сбежать — так.

— Я вовсе не… — возразила с горячностью и осеклась, запоздало уразумев, что Самайн лишь подначивает меня.

Но следующие его слова заставили напрячься в тщетной попытке отстраниться, пусть даже это было неразумно.

— Если решила, что впереди лишь боль и страх, и надумала таким образом избавиться от выполнения обещанного, то знай: и меня тогда ничто не принудит помогать твоему королю. Своим бегством, пусть даже в смерть, ты разорвёшь наш договор.

Лишь молчание уберегло от глупости, от необдуманных, злых слов. В тот миг я почти ненавидела Самайна.

Но, даже тогда… границей пролегло это «почти».

Дивно было смотреть с недостижимой бескрылым созданиям высоты. «Это — моя страна», — твердила про себя, внушая эту веру, но увиденное казалось наворожённым, зыбким, словно не принадлежащим миру явному. Будто я уже перешла на Ту Сторону и не заметила этого.

Звёздным серебром мерцали ленты рек, причудливо громоздились скалы, и кое-где в изломанных очертаниях разыгравшимся воображением угадывался то суровый мужской профиль, то диковинное чудище, а то покинутый замок.

«Где мы теперь?» Самому легконогому скакуну не угнаться за конями сидхе, и рыба в воде, и птица в небесах не сравняется с ними в быстроте. Мы давно были за пределами Лейнстера. Даже и с высоты, чудесно преображающей привычный мир, всё чаще и явственней заметны были признаки разрухи и запустения. Поля скорбно причитали над неубранным зерном, иные и вовсе пустели пожжённой, вытоптанной землёй, точно язвами, выставленными напоказ. И вновь перемена — раскидистые купины шелестят беспечно, простёрши ветви.

Мы в Миде? Или уж в Коннахте, славном героями и мудрецами?

Огнегривый жеребец топтал небесные дороги, пролегавшие уже столь низко, что по ним могли бы скользить не одни зоркоглазые беркуты, но и скромные пичужки, и полёт замедлился, из чего я заключила, что цель наша близка.

Ясно виделись сложенные из крупного серого камня дома, крытые дёрном, точно построенные детьми для своих игр. Вот из одного, склонившись в дверях, появилась с плошкой в руках долговязая женщина, побрела к другому дому. Верно, не уважила, нерадивая, огонь в очаге, не поднесла вовремя пищи, вот и идёт теперь кланяться соседке, чтоб поделилась та очажным теплом. Соседка выглянула на стук, сощурилась на выцветающее небо.