Чтение онлайн

Признав, что правды от безумцев не выведать, поднялась на холм, тот, который отчего-то выделяли из прочих, который — чуяла сама, стал местом его смерти. Поначалу меня окликали издали, стращали неведомым злом — я не отвечала. После отступились, посчитав, как видно, не менее безумной, нежели слуги из вымершего княжьего дома. А я легла ничком на холодную траву, гладила смятые стебли озябшими ладонями. Даже и мёртвого не привелось увидеть… где и могила?

Очнулась на рассвете, блёклом, задушенном тучами. В волглой земле вяз накатывающий гул: с востока мчали колесницы. Поднялась, отёрла мокрое лицо — лил дождь, то утихая, то разгулявшись с новой силой. Резвые кони уж попарно домчали лёгкие колесницы к подножию холма. Пряча под накидку выбившиеся косы, я узнала воина, что поднимался ко мне, оставив возницу, и многих иных, что покуда медлили, ожидая приказа господина.

Узнал меня и он, хоть, полагаю, узнать меня такою было непросто. Конхобар, сын Несс, долго смотрел на ту, коей обязан был многими бедами, и сомнение отражалось на его лице. Я же спокойно ждала разрешения собственной участи. Наконец, король Улада сказал, не оборачиваясь к ожидавшим его:

— Подайте этой женщине коня, припасов на три дня и не препятствуйте её уходу.

Я криво усмехнулась, стирая со щеки ледяную каплю. Без толка: рукав, как и вся одежда, сырой был насквозь.

— Возможно, ты совершаешь ошибку, Конхобар.

— Нет, королева. Верно то, что я совершаю ошибку, о которой вскорости пожалею. Но к тому сроку ты должна приблизиться к границе Коннахта.

— Что ж, благодарю за нечаянную милость. — Я уже сделала с десяток шагов вниз, когда обернулась и окликнула короля Улада, старого своего врага: — Из-за него?..

Конхобар едва повернул голову, касаясь, как и я недавно, вершин травы:

— Я видел слёзы на твоих щеках.

— Это дождь…

Кухулин, этот дикий молодчик, которого следовало, пожалуй, держать на привязи, как четвероногого тёзку, рванулся ко мне, точно королевское слово было не про него. Устало и неловко из-за больной ноги забравшись в седло и приняв из рук хмурого воина флягу и свёрток, я сказала неуёмному:

— Умерь пыл. Как видишь, не до тебя теперь. Прибереги ярость до срока, твоя голова ещё украсит мою колесницу. Или моя — твою… какая разница.

— Мы справим славные поминки по другу моему и его дружине! — крикнул Конхобар с вершины холма.

— И я не поскуплюсь, — ответила, тронув пятками бока жеребца.

Когда туман скрыл тёмные силуэты, позволила себе ссутулиться в седле, так сложно было держать спину прямой, а голову поднятой. Кто видит меня здесь? Один лишь вереск, вечный вереск…

Клятый дождь…

Говорят, холм тот стали обходить стороной и назвали проклятым местом, хуже тех, где являются сидхе. Говорят, в ночь Зимних костров в нём открывается скрытый магией Той Стороны ход, и в мир врывается дикая охота — истреблять двуногую дичь: нечестивцев и предателей, клятвопреступников и нарушивших гейсы, изменников и трусов. Говорят, люди стали страшиться прихода некогда весёлого праздника: кто без вины?

А я стала ждать время ледяных дождей. Надеялась увидеть его — хотя бы так. Боги знают: я более прочих достойна была стать дичью.

Дикая охота забирала других; я тщетно выходила за ворота высматривать всадников в небе.

***

…Больше некому было сказать правду мне в лицо. Кто осмелится осудить королеву? Кто посмеет остановить её?

Королеву Коннахта ненавидели, боялись, преклонялись ей. Королева Коннахта, королева-ведьма, королева-сидхе… Кто осмелится назвать её по имени?

Воспевая красоту и славу, величие и подвиги, посвящая победы и песни, кто решится… спасти меня? Кто и подумает об этом: спасать — меня?

Боги, да от чего и спасать?

От меня самой.

«Не я, так другой остановит тебя». Ты верно говорил тогда. Не могло быть иначе, не длится вечно ни слава, ни жизнь; подходит предел любому везению. И я знала это, но не желала помнить. Мстя за мать, убил родной племянник, не на честном поединке, исподтишка, нелепо так убил. «Она была твоей сестрой»…

«Боги осудят тебя, королева». О да, они осудили меня. Как страшен их приговор…

Я просила бы помощи, но едва ли буду услышана. Да и вправе ли просить её?

Где же он, твой способ?

Помоги!..

В конце пути

…Вконец истерзанная, замороченная, вместе с криком уношусь прочь из непрогляди, из липких рук пустоты. Точно приколоченная к оси вращающегося колеса, вижу лишь проносящуюся мимо круговерть, пёстрые пятна и разводы. Звуки смутны, сознание сжимается до крошечной искры. Всё сливается: судьбы, лица, времена… Всё ускоряется вращение колеса…

…чтобы последний раз замедлиться, на единый миг.

…Вересковая пустошь; обмётанные снегом, склонились стебли. Никогда не виденная, но смутно знакомая девушка, стоя на коленях, исступлённо шепчет и режет, режет кожу на запястье:

— Я отдам тебе, что хочешь… только верни, верни мне…

Клочьями разорванное сознание подхватывает в вихре вересковых лепестков и снега, и кружит, кружит, относя куда-то…

* * *

Всего лишь скатилась с невысокого ложа, что устроили для меня, беспамятной, спутники, но в зыбкости перехода между небытием и бодрствованием казалось — падаю с невозможной высоты. С ястребиных высей, из седла алогривого коня, и в этот раз Самайн позволил мне сорваться.

Самайн… Не нужно думать о нём, нет, не теперь.

В меня испытующе-заботливо вглядывались рыжие, крапчатые, как скорлупа перепелиных яиц, глаза Мэдока:

— Ты словно была далеко отсюда, госпожа.

Голос мой неверен, сорван. К губам подносят чашу с горячим отваром. Привычно вдыхаю, узнавая ягоды и травы. Верные.

— Далеко, Мэдок… я и представить не могла, как далеко.

— Ты кричала и стонала во сне, — подошёл, по-охотничьи неслышно ступая, Лиадан, возникнув, точно тень.

Ах, если бы знать, что виденное мною было лишь сном! Что же до стонов… Стоны боли сходны со стонами наслаждения. В моём забытье было в избытке тех и других.

Я вновь приникла к питью, оно придаст хоть немного сил.

Вечерело. До моего пробуждения спутники успели развести костёр и подкрепились зайчатиной, но я отказалась от жаркого. Даже запах мяса был противен, как запах смерти. Я съела ломоть чёрствой лепёшки, немного острого сыра и горсть ягод.

— Как долго я… спала?

— Два дня и три ночи, — ответил Лиадан.

Я успокоенно кивнула. Должны успеть.

Лицо Беалаха навек застыло в младенчески-бессмысленном выражении, и Лиадан хранил привычное спокойствие, но Мэдок нет-нет бросал в мою сторону опасливые взгляды и всё чаще ёрзал, выдавая желание и нерешимость заговорить. Старого лиса избавил от выбора Лиадан, по обыкновению бесстрастный, не спрашивая, а утверждая: