Чтение онлайн

Максим сидел мрачный и молчаливый, никак не мог прийти в себя после неудачной вылазки, зато Варухин был, что называется, наверху блаженства. Сидя наискосок от Косяченко, чокался со всеми, улыбался, сияя стеклами очков, острил. Затем попросил слова.

Коржевский постучал финкой по бутыли с самогоном, как, бывало, стучал карандашом по графину с водой на бурных заседаниях райисполкома. Утихло.

— Товарищи! — сказал Варухин, вставая. — Наш дорогой гость с Большой земли подробно рассказал нам, как не покладая рук трудится наш народ. Тяжело приходится нашей Родине, но ни на фронте, ни в тылу уныния нет. Многие рабочие живут в цехах, куют для армии оружие, а питаются чем? Получают по продкарточкам крохи. Товарищи, ведь мы же можем, так сказать, внести свою скромную лепту: отбить продовольствие у врага и послать нашим людям за линию фронта. Ничего сложного: надо немедленно небольшой группой совершить налет на Кузяки, захватить овец и загрузить ими самолет. Зачем машине улетать порожней? Прошу командование позволить мне с добровольцами выполнить это задание.

Косяченко и Присяжнюк похвалили инициативу Варухина, Коржевский призадумался. Оно бы, конечно, неплохо послать на Большую землю свежатинки, но то, что на эту операцию вызвался писарь…

Тут, словно вторя мыслям Коржевского — настороженным и смущенным, — заговорил Афанасьев:

— Операция не так проста, как это кажется Варухину. Уж если опытные разведчики не добились толку, то что сумеет малочисленная группка?

Коржевский рассмеялся:

— Ты, Илья Иваныч, готов, как я вижу, весь отряд поднять в поход на баранов…

— На немцев, товарищ командир, а они не бараны, — уточнил Афанасьев. — Уж если посылать, то посылать надо взвод с настоящим командиром и не с бухты-барахты. Нужна предварительная тщательная доразведка.

— Пока будем собираться да доразведывать, в Берлине овец сожрут.

Коржевский покрутил головой, ему было не по себе. Чертов Варухин затеял неуместную катавасию в присутствии высокого гостя… Цыкнуть бы, но нельзя, получится, будто командир зажимает боевую инициативу молодежи, осторожничает.

И действительно, представитель весьма внимательно прислушивался к препирательствам, неопределенно усмехнулся. Потом спросил Афанасьева, сколько времени займет подготовка к заданию. Тот подумал, посмотрел на Максима и твердо заявил:

— Сутки.

— Что ж, сутки так сутки, — протянул Косяченко рассудительно. — Если что-то у вас получится, пришлите подарок следующим самолетом.

Наступила неприятная тишина. По напряженным лицам партизан проскользнуло разочарование, лишь Варухин не мог никак угомониться. Вскочил, протянул руку вперед (впечатляющий жест, подмеченный у одного киноактера):

— Что ж это такое, товарищи! Мы рвемся в бой с заклятым врагом, а нам говорят: «Стоп! Сдай назад!» Гасят в сердцах живой партизанский огонек! Уговаривают: «Не спешите. Подумайте, прикиньте, пока мы будем стратегические планы разрабатывать», — быстрый взгляд в сторону Афанасьева, вызвавший у партизан понимающие улыбки. — Я даю слово чести: трофеи будут доставлены сюда через три-четыре часа. Разрешите?

— Нет! На авантюру я согласия не даю! — отрезал Афанасьев сухо.

Видимо, эта категоричность, это упорство и заели Коржевского. Потер бороду, поглядел себе под ноги, приказал непреклонным тоном:

— Варухин, приступайте к подготовке. Сколько времени понадобится?

— Пять минут!

Коржевский поморщился.

— Через час доложите состав группы и план действий.

Партизаны высыпали из землянки, завели патефон и под его хриплые звуки стали собираться.

Афанасьев решил ехать к самолету, поговорить с экипажем. Хотел было оседлать коня и не мог, его давила угнетающая тоска от предчувствия какой-то беды. Ощущение было настолько определенным, настолько ясным, что все личное — отвращение к Варухину, обида на Коржевского — отступило в тень как нечто второстепенное, а главное — судьба людей, оказавшихся под командой писаря, — заняло все его сердце.

Расстроенный, томимый тревогой, он направился к Коржевскому и еще раз напомнил ему про серьезность взятой на себя командованием ответственности. Коржевский выслушал, усмехнулся по-хорошему:

— Неужели ты серьезно подумал, что я доверю Варухину своих хлопцев? Он так нахимичит, что… Но ты должен понять и то, что я в присутствии представителя центра не могу отказать партизанам, раз им захотелось поразмять молодые кости. Пусть потренируются, впереди большая война. Варухин Варухиным, а в первую очередь на задание пойдет третий взвод. Командир опытный, маху не даст, все будет нормально.

Сорок минут спустя ушла группа Варухина. В составе ее десять человек на двух подводах. Парни один к одному! Среди них бывшие военнопленные, бежавшие из лагерей, — этим больше чем другим есть за что мстить захватчикам. Унеслись как на праздник.

Вслед за группой добровольцев отправился третий взвод на лошадях, на повозках с пулеметами и противотанковым ружьем.

А часа через четыре по лагерю пронеслось:

— Е-е-е-дут!

— Шашлык гонят!

И вдруг веселый разнобой голосов словно пресекло. Люди кинулись к телегам, въезжающим в лагерь. Лошади встали. Окружившая их толпа потемнела. Хлестнул пронзительный женский крик. Сквозь густую массу партизан торопливо пробирались Косяченко, Коржевский, Присяжнюк. В тишине слышалось шарканье ног да фырканье усталых коней.

Косяченко остановился возле первой телеги, снял фуражку, погладил машинально бритую голову — в телеге лежал убитый партизан. Позади на других повозках — раненые. От них стали известны подробности рейда на Кузяки. Варухин, не желая быть под началом комвзвода-три, ушел быстро вперед, чтобы действовать самостоятельно. Но группа его понесла потери и выполнить задание не смогла. Подоспевший третий взвод рассеял противника, захватил скот, частью уничтожил его, а сотни полторы голов гонят на базу. Во время боя один убит и ранено семь человек, в их числе легко — Кабаницын и Юрий Байда.

В это время за спинами прокатилось Требовательно и раздраженно:

— Доро-о-огу!

Партизаны колыхнули обнаженными головами, расступились. На поляну с блеянием вливалась отара. Овцы толкались, тыкались друг в дружку, стучали копытцами. По бокам и сзади угрюмо брели с палками сопровождающие. Присяжнюк покачал сожалеюще головой. Коржевский хотел было что-то сказать, спросить, но, видимо, не поворачивался язык.

— А теперь я должен договориться с тобой о порядке перевозки овец на твоем «штюкасе» [28] , — закончил Афанасьев свой печальный рассказ об операции с овцами.

Я возмутился:

— Позволь, Илья, мой «штюкас» не зафрахтован для перевозки мелкого рогатого скота! У меня другие задачи. Забираю раненых — и привет! Сколько их у тебя?

— Тяжелых — два, и двое ребят: сын Леси покойной, Сережа, и еще одна сиротка. В детский дом их… Груз невелик. А треклятых овец придется тебе взять. Слишком тяжкой ценой заплачено за этих тварей, пропади они пропадом!

— И не подумаю! И никто меня не заставит.

Афанасьев закивал согласно головой, чертя прутиком по носку своего сапога. Я видел, он всецело согласен со мной, но… все было гораздо сложнее.