Чтение онлайн

Старая пословица гласит: «В чужом бою каждый мудр», или, говоря словами, легче судить и поучать, чем делать дело самому. Понимая это, Коржевский старался поставить себя на место такого строгого, недоброжелательного военспеца-судьи с тем, чтобы подробней и придирчивей разобрать последний бой с карателями. И не просто с карателями-полицаями, а с кадровыми подразделениями противника.

Простреленная нога заживала плохо, нужных медикаментов не было, Коржевский лежал в землянке и критически исследовал подробности тяжелой боевой операции. Он подвергал беспощадному осуждению собственные расчеты, распоряжения, оценки обстановки, довольно точно воспроизводя в памяти события, объективно мог сказать, кто когда был прав, когда виноват; он все разложил по полочкам, но обвинительный приговор выносил себе, потому что, как считал, все исходившее от него не несло в себе элемента полководческого таланта. Поэтому и погибла треть отряда, половины командиров боевых групп нет в живых, много раненых.

О том, что у карателей потерь в людском составе гораздо больше, что задачу по ликвидации партизанского отряда «Три К» они не выполнили, что им досталась поистине пиррова победа — после боя возле пустоши у фашистов не осталось ни сил, ни средств преследовать партизан, — обо всем этом Коржевский не думал и не хотел слушать. К сведениям, полученным от подпольщиков из райцентра в подтверждение данных своей разведки, отнесся равнодушно, то же самое — и к словам Афанасьева, обвинившего командира в напрасном самобичевании. Афанасьева поражала перемена, происшедшая с Коржевским, ему было по-своему жаль страдающего командира. Отряд впервые столкнулся в открытую с сильным и хитрым врагом и, приняв удар, не только с честью вышел из трудного испытания, но и нанес ему значительный урон. А потери партизан?.. Потери тяжелые, но они были неизбежны.

Угнетенный смертью людей, которых хорошо знал, с которыми трудился многие годы, вместе воевал против общего врага, Коржевский тем не менее знал, что если даже все партизаны погибнут, последним славным финалом в переживаемом лихолетье будет победа народа. Поэтому ранение, бессонные ночи, наполненные думами о будущем отряда, не сломили его, чего боялся Афанасьев, а лишь измучили. Больней всего донимало его малолюдье, которое он наблюдал в лагере, выбираясь на костылях из землянки.

На плечи Афанасьева, исполняющего должность командира отряда, навалилась масса забот первостепенной важности, и первая из них — раненые. Васса со своими помощницами, женщинами-погорельцами из хутора Спадщина, делала все для раненых. Но что они могли сделать без врача, без медикаментов? Вынимать осколки и пули из человеческого тела Вассу не учили. Людей трясло в лихорадке, а у нее не было даже аспирина, йода, бинтов. Использовав все, что можно прокипятить и разорвать на полоски, она приуныла. В бессилье опускались руки и у ее помощниц. На их жалобы Афанасьев отвечал присказкой: «Раз взялись воевать, то нечего горевать». А тем временем послал двух партизан за пятьдесят километров в соседний партизанский отряд за помощью и по рации сообщил в центр о тяжелом положении «Три К».

Через сутки Лущилин принял утешительную радиограмму: из соседнего отряда к ним выехал врач и еще три человека с определенными инструкциями. Указывались фамилии, пароль и время прибытия.

Явились же они лишь спустя неделю на измученных конях, с грузом. В пути их застигла оттепель. Снег потемнел, стал рыхлым, лошади, шедшие по бездорожью, проваливались по брюхо.

Из приехавшей четверки кроме врача, худощавого сорокалетнего инвалида с прямой, не сгибающейся в колене ногой, выделялся солидным видом мужчина в кожаном коричневом пальто. Голос зычный, выправка строевика-пехотинца, на поясе пистолет в, желтой кобуре и финский нож. Он по приказу Центра был прислан на должность начальника штаба отряда. Третий, невысокого роста, в военной форме, но без знаков различия, назвался Мясевичем, уполномоченным особого отдела НКВД. И последний, черный парень с беспокойными глазами и искривленным носом, — долгожданный радист Аркадий Полухин.

Коржевский пригласил к себе на совещание командиров боевых групп, некоторые из них в последние дни были выдвинуты из рядовых бойцов. На совещании он представил прибывших и с удовлетворением заявил, что время и опыт показали: для существенной помощи фронту, для отвлечения крупных сил противника непосредственно с передовой, необходимо приступить к слиянию мелких отрядов в крупные группы, которые управлялись бы собственными штабами, имели бы части усиления и различные службы. Такие соединения смогут самостоятельно заниматься планированием и обеспечением широких операций.

— За десять месяцев войны многое изменилось. На оккупированной территории пришли в движение стихийные силы, многие бойцы и командиры, попавшие в плен в начале боевых действий, бежали из лагерей и теперь скрываются, ищут партизан. Наши ряды нужно пополнять и за счет этих побывавших в боях и испытавших фашистскую каторгу людей. Но мы не можем принимать всех подряд, если хотим уберечь себя от предательства, и в этом поможет нам товарищ Мясевич. За один месяц — этот срок нам дан Центром — мы должны увеличить численность отряда вдвое. Тогда, надеюсь, сбудется моя заветная мечта, — улыбнулся Коржевский, — мечта — пронестись на конях да на тачанках по вражеским тылам, как когда-то буденновцы, разить оккупантов, как говорится, и в хвост и в гриву, чтобы люди, живущие в неволе, чувствовали нашу силу.

На совещании был принят «мобилизационный план», назначены ответственные.

За два дня врач Кобзарев, прозванный партизанами из-за прямой ноги Ходулей, сделал операции всем раненым. Радист Аркадий Полухин развернул привезенную с собой рацию и приступил к регулярному радиообмену, и только начштаба Присяжнюк постепенно входил в курс дел. Приглядываясь к партизанам, он обратил внимание на Варухина, человека грамотного и, как убедился начштаба после разговора с ним, высокоинтеллектуального. Варухина перевели под начало Присяжнюка на должность писаря. В его обязанности кроме ведения и оформления документов входило также копирование тактических карт и изготовление их фотографий. Теперь Варухин ходил с наганом на боку и с фотоаппаратом через плечо — наконец избавился от надоевшей тяжеленной винтовки.

К концу недели по разосланному командованием требованию в отряд прибыло двадцать человек из бывших окруженцев. За ними ездили Максим Костылев и Кабаницын. Они церемоний не разводили, спрашивали только: «Здоров? Значит, изволь воевать. Откажешься — пеняй на себя. Будешь осужден как дезертир и расстрелян…»

Командиры взводов, в которых им надлежало служить, поставили новичков перед строем, объявили, кто в каком отделении будет находиться, а дальше с ними занимался Афанасьев. Он брал приготовленную винтовку, говорил:

— Боец-партизан! Ты бросил оружие, врученное тебе в свое время народом, но мы нашли возможность дать тебе винтовку еще раз. Держи ее крепко! Если бросишь опять, народ не простит.

И вручал оружие. Каждый боец, как принято, целовал его и клялся сражаться до последней капли крови.

Старые пни поскидывали снеговые шапки и, подставив свои лысины южному ветру, грелись на солнце. Березы, белые строчки по темнохвойной зелени, отдали ярый сладкий сок выбравшимся из землянок на свет раненым бойцам. На корявых стволах дубов повисли клочья шерсти линяющих партизанских буренок. Настороженный немой лес пришел в движение: затоковали тетерева, прошумели гусиные стаи. Снег остался лишь на дне оврагов. На подсушенных полянах пошли в рост травы. Партизанки, найдя прогалину среди цветущих мхов, на солнцепеке вскопали грядки и посадили «витамины»: лук да чеснок. Врач Кобзарев собрал в окрестностях лагеря образцы лекарственных трав и, вручив их Вассе, велел насобирать впрок этого необходимого довеска к медикаментам.

Васса бросила мешок в кошель и отправилась за травами. Земля хотя и прекрасна в весеннюю пору, но поляна, куда забрела девушка, производила гнетущее впечатление серым однообразием, окружающей безлиственной ольхи. В лесу было заунывно, тоскливо. Нужно искать и выкапывать лекарственные растения, а у Вассы на душе… Ну просто нет сил совладать с собой! Подстелив мешок, она присела, задумалась, поддавшись властной силе печали, одолевавшей ее. Простонала: «Зачем влетел ты в мое сердце, как весенний жаворонок? И куда, зачем ушел ты крутыми тропками, любимый?» Покачала головой, пропуская меж пальцев хрупкие, нежные травинки. Вдруг воскликнула:

— Нет! Нет! Ты живой! Ты вернешься! Я знаю, чувствую, ты живой.

И с такой надеждой, с такой глубокой уверенностью сказала она, что слова ее прозвучали как заклинание. Она закрыла лицо руками и припала грудью к прохладной земле, твердя одно и то же: «Ты вернешься! Ты вернешься!» Вдруг послышалось фырканье лошади. Вскочила, когда ясно раздался треск валежника. Выхватила пистолет.

На поляну вышли двое: впереди шел партизан из караульных, за ним кто-то на поводу вел худущего коня. Васса присмотрелась и затаила дыхание. Медленно закрыла глаза, прижала руку к бьющемуся сердцу и, как во сне, сделала несколько неуверенных шагов. Остановилась, опустила беспомощно руки.