Чтение онлайн

Саша стоял посреди зала и смотрел на всё это, не в силах вымолвить ни слова.

— Это… — начала она, чувствуя, как волнение подступает к горлу. —… я подумала, что тебе нужно что-то, что пахнет домом. Настоящим домом.

Она отрезала кусок штруделя и протянула ему на тарелке. Он медленно взял его. Он посмотрел на золотистую корочку, на ароматную начинку, и Марина увидела, как его глаза увлажнились. Он сделал шаг к ней, поставил тарелку на ближайший ящик и просто притянул её к себе, крепко-крепко обнимая.

— Как ты узнала? — прошептал он, его голос дрогнул.

— Ты сам рассказал, — ответила она, обнимая его в ответ. — Я просто слушала.

Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел на неё так, как будто видел впервые. В его взгляде было столько нежности, удивления и благодарности, что у неё самой защемило сердце.

— Знаешь, — сказал он хрипло, — я всю жизнь пытался доказать отцу, что еда это серьёзно. Что это тоже бизнес, тоже искусство. А ты… ты просто показала мне, что это любовь.

Он несколько секунд молчал, а потом тихо рассмеялся, утыкаясь лбом ей в плечо. Смех был немного сдавленным, будто прорывался сквозь долго сдерживаемые эмоции. Марина почувствовала, как его плечи дрожат.

— Ну всё, не плачь, а то штукатурку на моей новой стене размочишь, — проворчала она, мягко поглаживая его по спине.

Он поднял голову, на глазах действительно блестели слёзы, но он уже улыбался.

— Это стратегические слёзы, — заявил он с максимально серьёзным видом. — Я проверяю качество твоей работы на влагоустойчивость. Пока что держится. Можешь гордиться.

Марина фыркнула и легонько стукнула его кулаком в плечо.

— Идиот. Я тут, значит, душу вкладывала, пекла, старалась, а он мне про влагоустойчивость.

— Так в этом и есть душа! — он подцепил вилкой ещё один кусочек штруделя. — По-настояшему душевные вещи должны выдерживать мужские слёзы, потопы и споры об ананасах в пицце. Это, считай, высший знак качества. Твой штрудель его прошёл. И ты тоже.

Они сидели на полу посреди её незаконченной вселенной, ели его детство и смеялись. В этом смехе не было ни игры, ни страсти. В нём было что-то гораздо большее, лёгкость и доверие. Он больше не был её спасателем, а она — его проектом по спасению. Они были просто Сашей и Мариной, которые едят пирог на полу в пустой галерее и понимают, что их собственная история только начинается.

— Значит, теперь моя очередь тебя поддерживать, пока ты воюешь со своими бюрократическими ракетами? — спросила она, убирая пустые тарелки обратно в корзину.

— Считай это нашим первым совместным проектом, — кивнул он, помогая ей. — Проект «Как не сойти с ума в Нью-Йорке». Судя по всему, у нас есть все шансы на успех.

День открытия выставки был похож на яркий, лихорадочный сон. Галерея «Перспектива» гудела, как растревоженный улей. Воздух, ещё вчера пахнувший краской и растворителем, теперь был пропитан сложным букетом дорогих духов, шампанского и едва уловимым запахом успеха. Мягкий свет софитов выхватывал из полумрака её работы, огромные, расписанные вручную панно, которые превращали холодные белые стены в живой, дышащий мир. Люди, критики в строгих очках, богемные художники в немыслимых нарядах, солидные коллекционеры перетекали из зала в зал, останавливались, прищуривались, обсуждали что-то вполголоса. И всё это было о ней. О её работе.

Марина стояла рядом с Анной, вежливо улыбалась, отвечала на вопросы и чувствовала себя немного не в своём теле. Она была одета в простое, но элегантное тёмно-синее платье, которое выгодно подчёркивало её светлые волосы. Она держала в руке бокал шампанского, но почти к нему не притрагивалась. Нервное возбуждение было сильнее любого алкоголя. К ней подходили, жали руку, говорили комплименты. Она кивала, благодарила, но внутри всё ещё жила маленькая испуганная девочка, которая боялась, что вот-сейчас кто-нибудь подойдёт и скажет: «А мы всё поняли. Вы самозванка. Уходите». Но никто не говорил. Наоборот, пожилой критик из известного арт-журнала долго рассуждал о «неожиданной глубине и лиричности её палитры», а молодая пара, владеющая сетью бутиков, уже на ходу предлагала ей новый проект.

Где-то в толпе она видела Сашу. Он стоял у дальнего окна, разговаривал с кем-то, но его глаза то и дело находили её в толпе. Он подмигивал, едва заметно улыбался, и от этих коротких, безмолвных сигналов ей становилось спокойнее. В какой-то момент, когда очередной гость начал с умным видом рассуждать о влиянии постмодернизма на её творчество, Саша поймал её взгляд и беззвучно изобразил, как тот самый гость тонет в бокале с вином. Марина едва сдержала смех, прикрыв рот рукой, и почувствовала, как напряжение отступает.

Ближе к концу вечера, когда основная волна гостей схлынула, он подошёл к ней, пока она на секунду осталась одна, разглядывая собственную работу.

— Устала? — спросил он тихо, вставая рядом.

— Немного, — призналась она. — Но это хорошая усталость. Знаешь, я всё ждала, когда кто-нибудь разоблачит мой обман.

— Какой ещё обман? — он удивлённо поднял бровь.

— Ну, тот факт, что я просто рисовала то, что чувствовала, а не то, что положено по канонам «современного искусства», — она усмехнулась. — Я всё боялась, что кто-нибудь спросит, какой «концептуальный нарратив» я заложила в этого зайца на лужайке.

Саша рассмеялся. — И что бы ты ответила?

— Сказала бы, что нарратив простой, заяц хочет морковку.

Он взял её за руку, переплетая свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой и сильной.

— Ты видела, как они на тебя смотрели? — сказал он уже серьёзно. — Не на вдову, не на чью-то бывшую. На художника. Ты это сделала сама, Марин.

От его слов в груди разлилось тепло. Она благодарно сжала его руку.

— Шампанское, конечно, хорошо, — продолжил он, кивая в сторону бара, где всё ещё звенели бокалы, — но от него в голове туман. Пойдём прогуляемся? Нужно немного выветрить весь этот пафос.

— Пойдём, — согласилась она без колебаний.

Они тихо выскользнули из галереи, оставив за спиной приглушённый гул голосов и музыки. Ночной Нью-Йорк встретил их прохладой и россыпью огней. Улица была почти пустой, и звук их шагов отчётливо разносился в тишине. Он не отпускал её руку, и это простое прикосновение сейчас было важнее всех слов. Они шли молча, вдыхая свежий, влажный воздух.

— Знаешь, о чём я подумала там, внутри? — нарушила она тишину.

— Ну-ка?

— О том, что куплю на свой первый гонорар.

— И о чём же мечтает признанный художник? О вилле на Бали? О спортивной машине?

— Нет, — она рассмеялась. — Я куплю себе ананасовую пиццу. Огромную. Может, даже целую плантацию ананасов, чтобы тебе назло.

Саша остановился и посмотрел на неё с притворной трагедией в глазах.

— Я знал, что слава тебя испортит. Знал! Всё, наши отношения обречены. Я не могу быть с человеком, который так открыто попирает кулинарные святыни.

— Придётся смириться, — она пожала плечами, продолжая улыбаться. — Или есть свою, правильную, пиццу в гордом одиночестве.