Чтение онлайн

Ужас императора и католической лиги, вызванный поражением Тилли при Лейпциге, едва ли был сильнее изумления и смущения, овладевших союзниками Швеции при неожиданной удаче короля. Она была больше, чем ожидали, больше, чем было желательно. Одним ударом было уничтожено грозное войско, останавливавшее его успехи, ограничивавшее его честолюбие, ставившее его в зависимость от их благосклонности. Один, без соперника, без равного ему противника, стоял он теперь лагерем в центре Германии; ничто не могло задержать его стремительного движения, ничто не могло ограничить его притязаний, если бы, упоённый успехами, он попытался злоупотребить ими. Если прежде трепетали пред могуществом императора, то теперь было пе меньше оснований со страхом ожидать от произвола победителя-иноземца — посягательств на государственный строй Германии, от религиозного рвения короля-протестанта — бедствий для католической церкви. Вновь воскресли недоверие и зависть некоторых союзных держав, на время усыплённые ещё большим страхом пред императором; и едва успел Густав-Адольф своим мужеством и победами оправдать их доверие, как они исподтишка уже начали подготовлять крушение его замыслов. В неустанной борьбе с коварством врагов и недоверием своих собственных союзников приходилось ему завоёвывать свои победы. Но его непоколебимое мужество, его проницательный ум победили все эти препятствия. Внушая тревогу самым сильным из его союзников, Франции и Саксонии, счастье, сопровождавшее его оружие, подымало дух более слабых, которые теперь лишь осмелились во всеуслышание заявить о своих подлинных воззрениях и открыто принять его сторону. Не соперничая с величием Густава-Адольфа и не боясь пострадать от его честолюбия, они тем большего ожидали от великодушия этого могущественного друга, даровавшего им то, что было захвачено их врагами, и охранявшего их от гнёта сильных. Его мощь прикрывала их бессилие, и, незначительные сами по себе, они получали значение в союзе со шведским героем. Так было с большинством имперских городов и в особенности — с более слабыми протестантскими чинами. Они указали королю путь внутрь Германии и прикрывали его с тыла. Они снабжали его войска провиантом, открывали его отрядам свои крепости, проливали за него кровь в его сражениях. Его дальновидное, бережное отношение к немецкой гордости, простота и приветливость обращения, несколько случаев изумительнейшей справедливости, его уважение к законам — всё это сковывало свойственную германским протестантам подозрительность, а вопиющие злодеяния императорских солдат, испанцев и лотарингцев самым благоприятным образом оттеняли умеренность подвластных ему войск.

Если Густав-Адольф был почти всем обязан своему собственному гению, то нельзя отрицать и того, что немало ему содействовали счастье и благоприятное стечение обстоятельств. На его стороне было два больших преимущества, дававших ему решительный перевес над неприятелем. Перенося театр военных действий в земли лиги, привлекая в ряды своих войск всю тамошнюю молодёжь, обогащаясь добычей и распоряжаясь доходами бежавших государей как своей собственностью, он лишал неприятеля всех способов и средств стойко бороться с ним, а сам получал полную возможность с ничтожными издержками вести дорогостоящую войну. Если, далее, его противники, государи лиги, враждовавшие между собой, руководимые совершенно различными, часто противоположными интересами, действовали без единодушия, а потому и без настойчивости; если их военачальникам недоставало полновластия, их войскам — дисциплины, их рассеянным армиям — единства; если их полководец не был ни законодателем, ни государственным мужем, — то всё это, наоборот, соединялось в Густаве-Адольфе. Он был единственным источником, из которого проистекала всякая власть, единственной целью, на которую обращены были в сражении взоры воинов; он был душой всей своей партии, создателем военного плана и в то же время исполнителем его. В нём, таким образом, дело протестантов обретало единство и гармонию, совершенно отсутствовавшие у противной партии. Нет ничего удивительного, что, имея такие преимущества, стоя во главе такой армии, обладая таким умением пользоваться ею и руководствуясь такой политической мудростью, Густав-Адольф был непобедим.

С мечом в одной руке и милостью в другой проносится он теперь по всей Германии, из конца в конец, как покоритель, законодатель и судья, проносится в такое короткое время, какое другой употребил бы на обозрение её во время увеселительной поездки; точно прирождённому властелину, подносят ему города и крепости свои ключи. Нет для него неприступных замков, реки не останавливают его победоносного шествия; часто он побеждает одним звуком своего грозного имени. Вдоль всего Майна развеваются шведские знамёна. Нижний Пфальц очищен, испанцы и лотарингцы выбиты за Рейн и Мозель. Бурным потоком хлынули шведы и гессенцы на маёнцские, вюрцбургские и бамбергские владения, и три бежавших епископа искупают вдали от своих престолов злосчастную свою преданность императору. Наконец, и для предводителя лиги, Максимилиана, приходит очередь испытать в своих владениях те бедствия, которые ранее по его вине претерпевали другие. Ни страшная судьба его союзников, ни великодушные предложения Густава, который, завоёвывая одну область за другой, протягивал руку для заключения мира, не могли сломить упорство этого государя. Через труп Тилли, подобно архангелу с мечом стоявшего у врат Баварии, хлынула война в её пределы. Подобно берегам Рейна, кишат теперь берега Леха и Дуная шведскими солдатами. Укрывшись в своих неприступных замках, предоставляет разбитый курфюрст свои беззащитные земли неприятелю, которого благословенные, ещё не тронутые войной нивы призывают к грабежу, а изуверство баварского крестьянина — к ответным насилиям. Сам Мюнхен открывает свои ворота непобедимому королю, и скиталец — пфальцграф Фридрих, лишившийся всех своих владений, находит мимолётное утешение в том, что водворяется в покинутой резиденции своего соперника. В то время как Густав-Адольф расширяет свои завоевания в южных землях Германии и с неодолимой силой сокрушает всех врагов, его союзники и полководцы одерживают такие же победы в остальных областях. Нижняя Саксония свергает императорское иго; неприятель покидает Мекленбург; оба берега Везера и Эльбы очищены от австрийских гарнизонов. В Вестфалии, на Верхнем Рейне всё бежит пред ландграфом Гессенским Вильгельмом, в Тюрингии — перед герцогами Веймарскими, в курфюршестве Трирском — перед французами; на востоке вся почти Чехия перешла в руки саксонцев. Турки готовятся уже к походу на Венгрию, а в средоточии австрийских владений назревает великое восстание. Император Фердинанд обращает унылые взоры ко всем дворам Европы, моля о чужеземной поддержке против столь многочисленных врагов. Напрасно призывает он испанские войска, доблестью нидерландцев отвлечённые за Рейн; тщетно старается он поднять римский престол и всю католическую церковь на свою защиту. Оскорблённый папа словно издевается своими пышными крёстными ходами и бессильными проклятиями над тягостным положением Фердинанда, а вместо просимых денег ему указывают на опустошённые равнины Мантуи.

Со всех сторон своей обширной монархии окружён он вражеским оружием. От смежных с ним государств лиги, теперь наводненных неприятелем, его не отделяют более те окопы, за которыми Австрийская держава так долго чувствовала себя в безопасности, и пламя войны уже бушует у её незащищённых границ. Обезоружены его наипреданнейшие союзники; его могущественнейшая опора, Максимилиан Баварский, сам еле отбивается. Его войска, ослабленные дезертирством и неоднократными поражениями и удручённые долгими неудачами, забыли под командой разбитых генералов о той военной отваге, которая, будучи плодом победы, заранее обеспечивает новую победу. Опасность достигла предела; лишь какое-либо чрезвычайное средство могло снова возвеличить императора, дошедшего до столь глубокого унижения. Нужнее всего сейчас полководец, а между тем интриги, вызванные завистью, отняли у армии единственного полководца, от которого можно ожидать воскрешения былой славы. Так глубоко пал грозный император, что ему приходится теперь предлагать своему оскорблённому слуге и подданному унизительные для монарха договоры, и власть, которую он сам постыдно отнял у надменного герцога Фридландского, он теперь вынужден ещё постыднее навязывать ему. Новый дух начинает оживлять полумёртвое тело Австрийской державы, и быстрый поворот в ходе событий говорит о том, чья твёрдая рука ими руководит. Полновластному королю Шведскому противопоставлен теперь столь же полновластный полководец, победоносному герою — победоносный герой. Обе силы вновь вступают в отчаянный бой, и звание победителя в великой войне, наполовину уже завоёванное Густавом-Адольфом, снова с ожесточением оспаривается. Пред Нюрнбергом друг против друга чернеют две грозовые тучи, две враждующие армии; обе глядят друг на друга с трепетным уважением; обе жаждут и вместе с тем страшатся мгновения, которое в вихре битвы сольет их воедино. Взоры всей Европы со страхом и любопытством устремляются на роковое поле битвы, и Нюрнберг с содроганием ожидает, что именем его будет названо сражение, ещё в большей мере решающее, нежели битва при Лейпциге. Но вдруг тучи расходятся, гроза минует Франконию и с ужасающей силой разражается на равнинах Саксонии. Неподалёку от Люцена ударил гром, грозивший Нюрнбергу, и битва, уже наполовину потерянная, выиграна ценою смерти короля. Счастье, никогда не покидавшее Густава-Адольфа на всём протяжении его жизненного пути, даровало ему и при гибели редкую милость — умереть во всей полноте своей славы, во всей чистоте своего имени. Своевременной смертью его добрый гений спас его от неизбежной судьбы человека: на вершине счастья утратить скромность, в зените могущества — забыть о справедливости. Позволительно усомниться, заслужил ли бы Густав-Адольф, продлись его дни, те слёзы, которыми Германия оплакала его кончину, то восхищение, которым потомство почтило единственного в мире справедливого завоевателя. В случае ранней смерти великого вождя можно опасаться гибели целой партии, но для силы, правящей миром, нет незаменимых людей. Два великих политика, Аксель Оксеншерна в Германии и Ришелье во Франции, принимают кормило войны, выпавшее из рук усопшего героя; равнодушный ко всему рок переступает через его прах, и ещё целых шестнадцать лет пламя войны бушует над давно забытой могилой.

Позвольте мне теперь дать краткий очерк победоносного шествия Густава-Адольфа, беглым взором окинуть весь театр войны, на котором он является единственным действующим героем, и затем уже, когда будет изложено, как Австрия, доведённая успехами шведов до крайности, согбенная под бременем непрерывных неудач, снизошла с высоты своей гордыни до жалких средств, подсказанных отчаянием, снова привести нить истории к императору.

Не сразу был в Галле установлен королём Шведским и курфюрстом Саксонским план войны, и не сразу было решено, что курфюрст нападает на Чехию, а король вторгается во владения лиги; не сразу были заключены союзы с соседними владетельными князьями — Веймарским и Ангальтским и сделаны приготовления к освобождению епископства Магдебургского; всё это было сделано лишь тогда, когда король уже подвигался к границам Германии. Он шёл теперь навстречу сильному неприятелю. Император был ещё могуществен в Германии; во всей Франконии, Швабии и Пфальце крепости были заняты императорскими гарнизонами, у которых всякий значительный населённый пункт приходилось отнимать с мечом в руке. На Рейне короля ждали испанцы, заполонившие все земли изгнанного пфальцграфа, занявшие все крепости и охранявшие все переправы через реку. В тылу у него стоял Тилли, ужо набиравший новое войско, да и лотарингские вспомогательные отряды готовы были стать под знамёна императорского полководца. В груди каждого паписта короля подстерегал ожесточённейший враг — религиозная ненависть; и, однако, его отношения с Францией не позволяли ему действовать вполне свободно против католиков. Густав-Адольф ясно видел все эти препятствия, но он видел также способы победить их. Императорские войска стояли гарнизонами по всей стране, а он имел то преимущество, что нападал на них сосредоточенными силами единой армии. Если религиозный фанатизм католиков и страх мелких имперских чинов перед императором был против него, зато он мог ожидать деятельной помощи от сочувствия протестантов и от их ненависти к австрийскому гнёту. Неистовства императорских и испанских войск в этих странах проложили ему путь; давно уже истерзанные крестьяне и горожане рвались к освободителю, и многим даже смена прежнего ига новым уже казалась облегчением. Вперёд были посланы агенты с поручением склонить на сторону шведов важнейшие имперские города, особенно Нюрнберг и Франкфурт. Эрфурт был первой крепостью, приобретение которой было в высшей степени важно и которую король не мог оставить в тылу, не расположив там гарнизона. Полюбовное соглашение с гражданами-протестантами открыло ему без помощи меча ворота города и крепости. Здесь, как и во всяком другом значительном населённом месте из тех, что впоследствии попадали ему в руки, он прежде всего заставил жителей принести ему присягу, а со своей стороны достаточно сильным гарнизоном обеспечил себе их верность. Его союзнику, герцогу Веймарскому Вильгельму, было поручено командование войсками, которые тот должен был набрать в Тюрингии. Городу Эрфурту Густав-Адольф вверил также свою супругу и обещал расширить его права. Затем шведская армия через Готу и Арнштадт прошла двумя отрядами весь Тюрингский лес, вырвала мимоходом графство Геннебергское из рук императорских войск и на третий день вновь соединилась у Кенигсгофена на границе Франконии.

Франц, епископ Вюрцбургский, ожесточённейший враг протестантов и ревностнейший участник католической лиги, первым испытал тяжёлую руку Густава-Адольфа. Нескольких слов угрозы было достаточно для того, чтобы в руки шведов перешла его пограничная крепость Кенигсгофен, а с нею — открылся доступ ко всей области. Известие об этом внезапном захвате ошеломило всех католических владетелей округа; епископы Вюрцбургский и Бамбергский содрогались в своих замках. Они видели уже, как колеблются их престолы, оскверняются их храмы, повергается в прах их вера. Злобствующие враги короля Шведского распространяли чудовищнейшие слухи о его нетерпимости и о поведении его войск. Ни многократные уверения короля, ни самые яркие примеры человечности и снисходительности не могли вполне рассеять эти слухи. Боялись испытать от другого то, что в подобном случае учинили бы сами. Многие богатейшие католики спешили уже теперь скрыть от кровожадного изуверства шведов своё имущество, свою веру и свою особу. Пример подданным подал сам епископ. Он покинул свои владения, объятые пламенем, которое сам он зажёг своим фанатизмом, и бежал в Париж, чтобы попытаться по мере сил восстановить французское министерство протии общего врага, угрожавшего католической религии.

Успехи, сопровождавшие дальнейшее продвижение Густава-Адольфа в епископстве, вполне соответствовали счастливому началу. Покинутый императорским гарнизоном, сдался ему Швейнфурт и вслед затем — Вюрцбург; Мариенберг пришлось взять приступом. В этой крепости, считавшейся неприступной, хранилось огромное количество провианта и военного снаряжения; всё это досталось теперь неприятелю. Чрезвычайно приятной для короля находкой была библиотека иезуитов, которую он отправил в Упсалу; ещё более приятным открытием для его солдат — богатейшие винные погреба прелата. Свои сокровища епископ успел заблаговременно вывезти. Примеру столицы последовало вскоре всё епископство, всё покорилось шведам. Король заставил всех подданных епископа принести присягу на верность и за отсутствием законного правителя назначил регентский совет, наполовину составленный из протестантов. В каждой католической местности, переходившей под власть Густава-Адольфа, он давал свободу протестантской религии, не мстя, однако, папистам за гнёт, под которым они так долго держали его единоверцев. Лишь к тем, кто сопротивлялся ему с оружием в руках, применялось жестокое право войны. Нельзя, разумеется, возлагать на гуманного полководца ответственность за единичные злодейства, какие в слепой ярости нападения позволяла себе иногда разнузданная военщина. С безоружными и покорными обращались милостиво. Священнейшим заветом Густава-Адольфа было щадить жизнь врагов так же, как жизнь своих приверженцев.

После первой же вести о вторжении шведов епископ Вюрцбургский, невзирая на переговоры, которые он, чтобы выиграть время, завязал с королём Шведским, обратился к полководцу лиги с мольбой скорее спасти теснимое епископство. К этому времени разбитый Тилли успел собрать на Везере остатки своей рассеянной армии, пополнил её императорскими гарнизонами Нижней Саксонии и соединился в Гессене с двумя подчинёнными ему генералами, Альтрингером и Фуггером. Граф Тилли возглавил эту внушительную армию; ему хотелось поскорее искупить блестящей победой позор своего первого поражения. В лагере под Фульдой, где он расположился со своими войсками, он нетерпеливо ждал от герцога Баварского разрешения вступить в бой с Густавом-Адольфом. Но если бы лига потеряла армию Тилли — единственную, которой она располагала, — у неё совершенно не осталось бы войск, а Максимилиан был слишком осторожен, чтобы поставить судьбу своей партии п зависимость от изменчивого военного счастья. Со слёзами на глазах принял Тилли от своего властелина приказ, обрекавший его на бездействие. Таким образом, поход этого полководца в Франконию был отсрочен и Густав-Адольф выиграл время, чтоб овладеть всем епископством. Напрасно Тилли, усилив затем в Ашафенбурге свои войска двенадцатью тысячами лотарингцев, поспешил с этими превосходящими силами на выручку Вюрцбурга. Город и цитадель были уже в руках шведов, и общий голос, быть может не вполне безосновательно, обвинял Максимилиана Баварского в том, что он своими колебаниями ускорил гибель епископства. Вынужденный избегать боя, Тилли довольствовался тем, что препятствовал продвижению неприятеля; но ему удалось отбить у отважных шведов лишь очень немногие места. После тщетной попытки доставить подкрепления слабому императорскому гарнизону города Ганау, переход которого в руки короля дал бы ему слишком большой перевес, Тилли перешёл при Зелигенштадте через Майн и двинулся по Нагорной дороге, чтобы защитить пфальцские владения от вторжения победителя.

Граф Тилли был не единственным врагом, которого нашёл на своём пути и гнал пред собой Густав-Адольф во Франконии. Герцог Лотарингский Карл, судя по европейским летописям того времени знаменитый своим непостоянным характером, своими тщеславными замыслами и своими неудачами, тоже замахнулся своей слабой ручонкой на шведского героя, чтобы выслужить себе у императора Фердинанда II курфюрстскую шапку. Глухой к требованиям разумной государственной политики, он следовал лишь внушениям своего неуёмного честолюбия; помощью, оказанной императору, он раздражил своего могущественного соседа, Францию, и, гоняясь в чужих землях за лучезарными видениями, вечно от него ускользавшими, оставил без защиты свои земли, куда бурным потоком хлынула французская армия. В Австрии его охотно удостоили высокой чести губить себя, подобно другим государям лиги, для блага императорского дома. Упоённый несбыточными надеждами, этот принц собрал войско в семнадцать тысяч человек, которое намеревался самолично двинуть на шведов. Его солдаты не отличались ни дисциплиной, ни мужеством, но красивое обмундирование придавало им привлекательный вид. Скрывая свою храбрость от неприятеля, они тем щедрее проявляли её по отношению к несчастному горожанину и крестьянину, на защиту которых были вызваны. Против беззаветной отваги и суровой дисциплины шведов эта щёгольски наряженная армия не могла устоять. Панический страх охватил её, когда на неё ринулась шведская кавалерия, и лотарингцы без труда были выбиты из их расположения в Вюрцбургской области. Замешательство в нескольких полках вызвало повальное бегство остальных войск, и жалкие остатки этой армии поспешили укрыться от мужественных северян в городах по ту сторону Рейна. Под градом насмешек, покрытый позором, ускакал её предводитель через Страсбург домой и был несказанно счастлив, когда ему удалось смиреннейшим извинительным письмом умиротворить гнев своего победителя, который сперва разбил его в сражении и лишь затем потребовал к ответу за его враждебные действия. Рассказывают, что крестьянин из какой-то прирейнской деревни осмелел настолько, что вытянул кнутом лошадь герцога, когда тот, спасаясь от шведской погони, поравнялся с ним. «Живей, государь, — крикнул крестьянин, — если бежишь от великого Шведского короля, надо торопиться!»

Неудачный пример соседа побудил епископа Бамбергского вести себя более благоразумно. Чтобы избегнуть опустошения своих земель, он явился к королю с мирными предложениями, которые, однако, имели целью лишь замедлить движение шведских войск, покуда не явится помощь. Густав-Адольф, человек слишком честный, чтобы предполагать коварство в других, охотно принял предложение епископа и уже определил было условия, на которых соглашался воздержаться в пределах епископства от всяких враждебных действий. Он тем охотнее шёл на это, что вообще не намеревался терять время на завоевание Бамбергского епископства; другие обширные планы призывали его в прирейнские земли. Поспешность, с которой он выполнял эти планы, лишила его тех денег, которые он легко мог получить от бессильного епископа, если бы он продлил своё пребывание во Франконии и припугнул его, ибо этот хитрый прелат поспешил прекратить переговоры, как только война удалилась от его границ. Едва успел Густав-Адольф покинуть его владения, как он бросился в объятия графа Тилли и предоставил императорским войскам те самые города и крепости, которые только что с такой готовностью предлагал королю Шведскому. Но этим коварством он ненадолго отсрочил опустошение своего епископства: оставшийся во Франконии полководец Густава-Адольфа решил наказать епископа за такое предательство, и в результате епископство сделалось злополучным театром войны, который равно опустошали и друзья и враги.

Бегство императорских войск, устрашающее присутствие которых до сих пор связывало решения франконских чинов, и гуманное обращение короля побудили дворянство и города этой области встретить шведов благосклонно. Нюрнберг торжественно отдался под покровительство короля. Благосклонность франконских рыцарей он снискал лестными для них воззваниями, в которых снизошёл до извинений в том, что он, чужеземец, вторгся в их страну. Благосостояние Франконии и обычная совестливость шведских воинов в отношении жителей обеспечили изобилие в королевском лагере. Любовь дворянства всего края, которую король сумел приобрести, восторг и уважение, возбуждаемые его блестящими подвигами даже в рядах неприятеля, надежда на богатую добычу, которой можно было ждать на службе у военачальника, неизменно побеждавшего, — всё это было ему весьма полезно при наборе новых полков, необходимом ввиду того, что значительную часть основной армии пришлось распределить по гарнизонам. Стоило только где-либо во Франконии вербовщику забить в барабан, и тотчас же со всех сторон стекались толпы.