Тригон. Изгнанная
Шрифт:
— Назад, — поясняет отец и только тогда до Тилии доходит смысл его слов.
«Снова в Яму?» — от ужаса дыхание перехватывает, и она пятиться назад, пока спина не чувствует могильного холода стены.
— Я не хочу, папочка, — жалобно тянет Тилия, словно ей снова четыре. — Мне там плохо. Я не для этого была рождена.
— Откуда тебе знать, для чего ты была рождена? — он всё ещё улыбается, но улыбка уже не затрагивает глаз.
— Я там как в клетке, — предпринимает она последнюю попытку переубедить родителя, с содроганием вспоминая, что ей пришлось пережить в Долине… что пришлось вытерпеть. Сама мысль о том, что придётся снова спуститься в то место, приводит её в ужас. Отец ведь вырастил её и должен понять. — Они все там, как в клетке!
— Так вырвись! Кто тебе мешает? — требовательный голос и резкий тон заставляют Тилию от неожиданности отшатнуться. Таким она его никогда не видела. — Найди способ!
Звук отцовского голоса ещё звучит в голове, когда Тилия, едва сдерживая крик отчаяния, распахивает глаза. Ничего не изменилось: всё тот же сковывающий тело холод, всё те же пугающие звуки ночного лагеря, яркий свет звёзд и луны сквозь щель в потолке и тихое, размеренное посапывание на соседней лежанке.
Тилия до боли закусывает губу, чтобы не завыть в голос. Как же так! Она до сих пор чувствует слабый запах дома, его прохладу, безопасность. Хочется улечься удобнее, закрыть глаза и снова оказаться под защитой Башни. Так она и лежит, прокручивая в голове необычный разговор с отцом.
Каждый ребёнок в Башне знает, что сны — это зашифрованные послания. Колонисты верили в Хранителей и как могли, отдавали дань. Никакого религиозного культа Совет из четырёх стихий, что были посланы на землю свыше, не делал, уже давно считая себя божествами. Но ещё оставались те, кто почитал Хранителей за закрытыми дверьми своего блока, возводя целые алтари на небольших островках своего жилища и делая подношения: милые сердцу безделушки, выменянные на карточки в комиссионке. Но таких, верующих, с каждым годом становилось всё меньше. А может они утекали в Пекло!
С её семьёй всё было иначе. Для отца лишь медицина была оплотом того, на чём держалось его мировоззрение. Книги заменяли молитвы, руки были тем инструментов, которым творились чудеса для большинства неверующих.
В их доме не было алтарей. Всё, что смогла привнести в их с братом сознание мать — это то, что в сновидениях скрыты зашифрованные послания. А сон — это своего рода книга, где находят последнее пристанище эти послания. Тилия в это верила и по сей день.
Какая-то далёкая, ещё не сформировавшаяся до конца мысль призрачной тенью проскальзывает в голове, ещё не обретя чёткой формы. Что-то важное, о чём она уже задумывалась раньше — искра, что полыхнула на долю секунды и тут же погасла, оставив лишь едва различимый след. И вдруг призрачная мысль обретает форму… Вырисовывается в нечто однородное и жуткое, то, что заставляет её подскочить на жёсткой кровати.
— Ты чего? — доносится из темноты сонный голос, но Тилия, словно не слышит вопроса. Она поднимает правую руку и, слегка касаясь дрожащими пальцами участка кожи прямо за ухом, нащупывает едва заметный бугорок. Вот она — часть её пирамиды! Основание, на котором держится всё в этом проклятом месте! Барьер, который убивает любого, кто попытается подойти слишком близко!
Сначала каннибал, сумевший преодолеть черту, которую, казалось бы, невозможно преодолеть. Затем Витилиго, которые не стали до конца съедать свою жертву. Побрезговали? Нет, они почуяли что-то неладное. И наконец, загноившаяся рана на шеи всё того же каннибала.
Тилия впервые за несколько дней растягивает губы в победоносной улыбке, продолжая невидящим взглядом смотреть в темноту. Она бросила вызов властям и победила! Разгадала тайну, которую они скрывали с такой тщательностью.
— Спасибо, папочка! — шепчет она и поворачивает голову в сторону Руки, всё ещё ждущей ответа. — Кажется, я знаю, как пересечь барьер.
Глава 10
Тилия раздражённо прикрывает глаза и тяжело вздыхает: «Трусихи!»
Ей уже порядком надоело видеть перед собой озабоченные лица трёх склонённых над ней гоминидок. Рука — слева, Вара и Галия — справа. При других обстоятельствах она, быть может, и порадовалась бы такому пристальному вниманию, но только не теперь. Внутри всё сжимается от тревожной мысли, что это лишь её глупые фантазии и то, что должно произойти прямо здесь, на кушетке, в хижине целительницы — это огромная ошибка, которая может стоить ей жизни. Но ради возвращения домой она готова пойти на риск.
— Не нравиться мне эта затея, Бледная!
— Рука права. Может, ты сначала нам всё расскажешь? — доноситься до Тилии обманчиво-спокойный, хрипловатый голос, и она приподнимает веки. Над переносицей, всегда сдержанной лидерши, залезла глубокая морщинка. Здесь в хижине Варе ни к чему скрывать свой недостаток и ткань платка свободно свисает с узких плеч, почти касаясь деревянного настила. — А после сделаем то, о чём ты просишь.
— Нет, — пресекает Тилия очередную попытку отговорить себя. — Скажи Галии, что нужно сделать маленький надрез рядом с уплотнением на коже, — она с трудом проглатывает ком в пересохшем горле, из-под ресниц наблюдая, как Вара беззвучно слово в слово передаёт её просьбу. Сама она даже и не думает открывать их с Рукой тайну. Стоит только всем вокруг догадаться, что она вполне сносно понимает язык жестов, как это потеряет всякий смысл. — То, что у меня под кожей нужно вытащить сразу же, но очень аккуратно, не повредив.
Решиться лечь под нож и доверить свою жизнь постороннему, хоть и целительнице, своими снадобьями не раз спасавшей ей жизнь, и ждать того, что последует дальше, было чертовски трудно, но Тилия не могла пожертвовать кем-то и остаться в стороне. Просто не имела права.
«Знать бы наверняка, что это за гадость», — мечтательно думает она, теряя последние остатки самообладания. Ещё немного, и она точно растолкает эту троицу, что обступила её с двух сторон и сделает всё сама.
— Давайте же, ну! — цедит она сквозь зубы, снова прикрывая глаза и ещё крепче сжимая ни в чём неповинное дерево примитивной кушетки.
На какое-то мгновение в помещении воцаряется звенящая тишина, и лишь снаружи доносятся приглушённые голоса, утреннее пение птиц, да треск костра. Лагерь живёт своей обычной жизнью, даже не подозревая, какое волнение сейчас сотрясает эту хижину.
«Чего они медлят?» — начинает злиться Тилия, отсчитывая секунды, и вдруг чувствует слабое движение воздуха справа. Она немного расслабляется, понимая, что первой под её напором сдаётся Галия. Жар от свечи обжигает кожу, когда целительница подносит огарок почти вплотную к шее Тилии и словно по команде три руки с двух сторон с силой прижимают её плечи к жёсткой бревенчатой столешнице.
— Галия говорит, что прямо за ухом небольшой шрам… ещё свежий.
Всё тот же обманчиво спокойный голос с хрипотцой заставляет затаившую дыхание Тилию, резко распахнуть глаза. А в следующую секунду шею словно обжигает огнём и лишь на удивление сильные руки гоминидок удерживают её от того, чтобы не дёрнуться от неожиданности и боли. Целительница, наконец, принялась за дело. Вот она, острым, раскалённым над свечой лезвием — настоятельная просьба самой Тилии, — касается чувствительной кожи за ухом и в нос ударяет запах её же собственной палёной плоти.