Чтение онлайн

Несколько дней он почти не выходил из своей комнаты, запирал дверь на ключ, и я слышала, как он часами читал вслух математические формулы и разделы из истории искусств. А потом срывался с места и мчался на пляж с книжкой в руках, и сидел там, словно окаменев, уставившись в пространство между водой и небом. За столом он делал вид, что ест, но через два дня я заметила, что брюки на нем едва держатся. Каждый раз, как только раздавался телефонный звонок, он вскакивал, но тут же снова садился и смотрел на меня умоляюще. Лишь на третий день, под вечер, я наконец могла сказать: «Тебя».

Никогда не забуду, с каким трудом он, измученный ожиданием, встал со стула и поплелся к телефону. Двери оставались открытыми, атмосфера тайны исчезла. Разговор был тихий, с большими паузами, я чувствовала, что молчание для обеих сторон более значительно, чем слова. Разговор окончился — Михал осторожно положил трубку, словно она была живая. Он вернулся на прежнее место, сел и задумался.

— Мама, — сказал он немного погодя, — ты должна позвонить Брэдли, сказать, что во вторник тебе пришлось попросить Кэтлин у нас переночевать, скажи, что ты была больна, а я не в счет. Она ему говорит, что звонила, но только он не слышал звонка… Наверное, был в саду… Он ей верит, а ты подтверди. Зачем терзать старика?

На другое утро я позвонила Брэдли — голос у меня был больной. Так я стала сообщницей предателей.

Профессор и в самом деле поверил. Поверил, потому что, так же как король Марк, хотел верить. Решившись на брак с Кэтлин, он зашел дальше, чем этого требовал план «спасения человека». Дальше, чем хотел Михал. Но дальше ли, чем хотела Кэтлин? Мне хорошо была знакома эта трясина сплетенных воедино женских надежд и страхов, со светящимся в конце пути огоньком надежды на happy end [16] . Видно, Кэтлин, сама того не ведая, шла от одной уступки к другой, как маленькая девочка сквозь темные комнаты, не задумываясь над тем, куда идет. И в конце этого пути оказалось весьма солидное учреждение, оформившее ее брак с семидесятилетним господином, знаменитым ученым и богатым человеком.

Наверняка, пока она шла ко всему этому, временами ее охватывала тоска и беспокойство. И тогда она говорила себе: «Может, завтра мир перестанет существовать? Может, я умру? А может, тетка оставит на мое имя наследство и мы с Михалом уплывем в страну орхидей и колибри еще до того, как профессор успеет на мне жениться? А может, Михал злой и бездушный?»

Брэдли сказал мне по телефону: «Молодежь обожает секреты, она не выносит, когда ей заглядывают в карты. Вот, например, ваш мальчик… Зачем ему понадобилось от меня скрывать, что он ваш сын? Зачем он сочинил какую-то сказку про друзей из Пенсалоса? — Профессор откашлялся. — В нем еще много детского… И Кэтлин точно такая же. Не удивительно, что они понимают друг друга, как брат с сестрой. Я ничего не имею против этого, я обожаю Михала. Для меня важно одно — знать, что ничего плохого не случилось».

Он рассмеялся. «Я, наверное, слишком мнителен. Я сам виноват, так крепко заснул, что не услышал звонка. Очень рад, что медицинские таланты Кэтлин нашли столь достойное применение. И вообще, мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали к ней ту же симпатию, какую я питаю к вашему сыну». При этих словах у профессора участилось дыхание.

— Ну что же, — закончил он с нотками превосходства в голосе. — Вам нужно беречься! Подумать о своих почках.

Наверное, ему было приятно, что у меня, по сравнению с ним еще молодой, бывают приступы «почечных колик».

Теперь сияющая и беззаботная, Кэтлин стала частым гостем в нашем доме. Обычно она приезжала на маленьком «моррисе», который профессор презентовал ей в качестве свадебного подарка. Михал выходил ее встречать к парому, и вскоре они появлялись вместе. Считалось, что она учит его водить машину. Но я видела, как они уезжают в лес, начинавшийся тут же за площадкой для игры в гольф, и ставят там машину. Очень часто они звонили профессору, говорили о том, какие Михал делает успехи, шутили, рассказывали, где были, какой фильм успели посмотреть. Похоже было на то, что замужество почти освободило Кэтлин от ее секретарских обязанностей. Для нее теперь важно было только одно — вернуться в Труро не слишком поздно. Иногда Михал отвозил ее домой и, должно быть, оставался там на ночь; пока Кэтлин писала под диктовку профессора, подводившего итоги дня, он дремал у радиоприемника.

Во время ее визитов к нам симфония Франка становилась для них ритуалом. Слушая ее, они держались за руки, уплывали в иные миры, туда, где никого не было, кроме них, где они чувствовали себя в полной безопасности.

Кэтлин забывала о машине, о муже и стенографии, точно так же как Михал забывал про экзамены, которые ему предстояло сдавать этой осенью, а я забывала про черный парус Изольды. Я невольно наблюдала за тем, как влюбленные, попадая под власть стихий, уходили из моего мира в призрачный мир поэтов, мучеников и преступников, как они что-то убивали в себе во имя другого, невозможного; они были чем-то заражены или, быть может, свободны от чего-то, именно поэтому я чувствовала себя обреченной на полную свободу. Так, понемногу из матери Михала я превращалась в Бранжьену.

В Пенсалосе никому не было известно, что профессор Брэдли второй раз женился. Кэтлин здесь никто не знал, ее считали девушкой Михала. И, о чудо, в глазах жителей городка они были окружены тем же ореолом святости, который в свое время зачаровал и меня.

Женщины, мужчины, старцы, дети, не говоря уже о Партизане, чайках и котах, как-то по-особому отличали молодых избранников и следовали за ними, создавая нечто вроде свадебной процессии. Почтальон слезал с велосипеда, чтобы перекинуться словечком о погоде, перевозчик задерживал паром, пока они раздумывали, перебираться ли им на ту сторону залива, в магазине продавщица всегда набавляла несколько граммов лишку. Пожилые мужчины, завидев Михала и Кэтлин, снимали шляпы. Дети увязывались за ними, держась за руку Михала и подол Кэтлин, священник улыбался им и приглашал в церковь послушать орган.

Они были так вызывающе красивы, так беспечны, так ни на кого не похожи, что, увидев их, некоторые испытывали смущение и даже злость. Пожилые женщины провожали их взглядом, исполненным сострадания, словно смертников, еще не знающих о вынесенном им приговоре. Солдаты присвистывали, увидев Кэтлин, и всячески задевали Михала. Девушки краснели.

А ведь они, насколько я знаю, никогда не целовались на людях, даже не ходили в обнимку. И только в том, как они шли вместе, был какой-то единый, желанный ритм. Они смотрели на все и на всех с таким восторгом, словно бы для Кэтлин мир обретал лицо Михала, а для Михала — лицо Кэтлин. И, казалось, им вовсе не нужно касаться друг друга, потому что сама жизнь стала их телом.

Со своей веранды, обвитой фестончиками бегоний и напоминавшей театральную ложу, Ребекка разглядывала их в лорнет, словно первых любовников в том вульгарном современном театре, который она так презирала, потому что он забыл о ней. Лесбиянки были вне себя. Тристан нашел свою Изольду! Они из кожи лезли, чтоб затащить Кэтлин и Михала в замок Рестормел, где во время своей лесной прогулки впервые встретили Тристана. С этой прогулки Кэтлин и Михал вернулись мрачные. Проходя мимо зеркала, остановились и долго, с каким-то недоверием, даже страхом, разглядывали свои отражения.

— И что эти женщины придумывают? — возмущалась Кэтлин. — Какое отношение к действительности имеют эти сказки? Что касается нас, то мы самые обыкновенные.

Она прижалась к Михалу и смотрела вверх на его рот.

— Михал, скажи, ты обыкновенный?

— Ну, конечно, я самый обыкновенный негодяй. — Он поцеловал ее в нос. — А у тебя самый обыкновенный нос.

Но все же на этот раз даже вино их не развеселило, они сидели молча, вопросительно глядя на море. Впервые ни он, ни она не вспомнили про пластинку. Кэтлин раньше обычного собралась домой, Михал уткнулся в книжки.