Чтение онлайн

— Может, жребий бросите? Не хотите? Тогда давайте дуэтом, — пошутила учительница.

Наш «дуэт» с большим трудом выдавил из себя:

— Мы… не написали… Не успели…

Мария Игнатьевна даже очки сняла от удивления, её лицо стало каким-то беззащитным и обиженным.

— Как это — не успели? Вы что — болели?

— Ещё как болели! — насмешливо сказал Степан, обрадовавшись, что не его «зацепила» учительница. — Двустороннее воспаление хитрости!

В классе раздался хохот. Громче всех смеялся Степан. А сам тоже не вынул тетради.

Стоим с Андреем и сгораем от стыда. Мария Игнатьевна глубоко вздохнула и поставила нам в журнал по двойке. И добавила, что никогда не ждала такого от нас.

До конца урока сидели мы красные, уткнувшись носами в парту. Еле дождались звонка. Андрей погонял футбол на школьном дворе, его команда выиграла, и он повеселел. Меня в игру не взяли, и я совсем пал духом.

После уроков опрометью выскочил из школы и, не подождав Андрея, помчался домой.

Чем ближе подходил к дому, тем тяжелее становились ноги, хотя хорошо утоптанная тропа уже высохла, ходить по такой дорожке — одно удовольствие. Что я скажу отцу, матери? Мать обещала вечером испечь моих любимых гречневых блинов. Она мне блинов со сметаной, а я ей — двойку. Вот так подарок в первый день четвертой четверти!

И не дошёл до хаты. Свернул в сарай, залез в сено, зарылся с головой. Повздыхал, повертелся, уснул.

Испуганно вскочил оттого, что меня чем-то горячим и мокрым мазнули по щеке. Не сразу понял — это наш пёс Жук отыскал меня. А вслед за Жуком появился отец.

— Ты почему здесь улёгся? — спросил он, — Может, на речке провалился и боишься идти домой? — В голосе его тревога.

— Если б на речке… провалился… — безнадёжно махнул я рукой. — Двойку получил… Сочинение не написал.

И неожиданно разревелся, как в прошлом году, когда порезал о стекло пятку.

Отец, как маленького, прижал меня к груди.

— Не горюй, сынок, дело поправимое. Вот успокоишься, сядешь к столу — и сочинение само ляжет на бумагу, как ровная дорога под гусеницы. А знаешь что, — вдруг заговорщицки заблестели его глаза, — не скажем матери о двойке. Зачем её огорчать? А вечером — я постараюсь пораньше в мастерской управиться, трактор у меня уже в полном порядке, — пойдём с тобой смотреть весну. Глядеть будем в четыре глаза, больше увидим. А потом за стол сядешь. Согласен? — Он подал большую и твёрдую, как доска, ладонь.

Конечно, согласен, — протянул я свою руку, и она спряталась в отцовской ладони.

— Тогда полный порядок в тракторных бригадах, — бодро сказал отец.

Одним движением опустил меня с копны сена вниз, отряхнул, вытер мне слезы платком, густо пахнущим машинным маслом.

И мы, как будто ничего не случилось и не было у нас никакого разговора, пошли в хату. Жук бежал рядом и подмигивал нам: мол, все знаю, но тайну вашу никому не выдам.

Сказав после ужина матери, что мы выйдем подышать свежим воздухом («Нашли, когда дышать, — пожала мать плечами, — сейчас на дворе одна сырость и микробы»), мы втроём — разве мог остаться дома Жук, который знал о нашей тайне? — прошли через огород к речке.

Жук, залаяв, метнулся к чистой от снега заплатке земли на холмике, где уже робко зеленела трава.

— Когда ж она успела вырасти? — заморгал я глазами. — Только позавчера потеплело…

Отец присел, потрогал траву.

— Это, сынок, не новая выросла, а старая ожила. Ну, скажи, разве это не чудо: всю зиму, в мороз, в метель квёлая травка бережёт в себе зелёную жизнь.

Я тоже наклонился, осторожно погладил траву. А Жук засопел, нюхая её. Соскучился по запахам зелени.

— Отойди! — отогнал я его. — Ещё нанюхаешься, когда придёт настоящая весна.

— Нет, он не траву нюхает, — улыбнулся отец, — мышь почуял. Сидит где-то неглубоко в норе, хвостатая, и прислушивается, скоро ли ручьи побегут, тепло придёт. Тогда можно будет вылезть наверх.

Жук рассердился на мою непонятливость, шаром скатился вниз и пропал в ивняке.

— Пошли и мы туда, — дёрнул меня отец за рукав.

Хотя под ногами чавкал снег вперемешку с грязью, мы забрели в ивняк.

— Видишь, — взял отец в руки веточку, — а почки осторожные: лишь белые носики высунулись из коричневых шубок. Вот когда дадут им знать серёжки-разведчики, что наступило настоящее тепло, тогда и выпустят они зелёные листочки.

— А вон, вон, — показал я рукой на верхушку ивы по ту сторону речки, где уселась встопорщенная ворона, она, не умолкая, каркала, — ворона весну предвещает. Ишь, старается, даже охрипла…

Ветер, который веял несильно, ровно и спокойно, вдруг порывисто дунул. И нас обволокло целое облако запахов, прилетевших с речки, с поля, где резко чернела сгорбленная пахота. Холодно и знакомо пахло талым льдом, свежей землёй.

— А знаешь, когда весну особенно чувствуешь? — тихо сказал отец. — Когда пашешь ночью; Едешь по полю на тракторе, точно по душистому чёрному бездонному морю. Когда кончишь работу, остановишь мотор и наступит тишина, как-то даже боязно выходить из кабины: а вдруг нырнёшь в эту глубину? Стоишь на земле, вспаханной тобой, — пушистой, тучной, — и так на душе хорошо, светло!

Из ивняка выскочил Жук, тихонько тявкнул. Мол, пора домой. Мы пошли обратно.

Когда приблизились к дому, я заглянул отцу в глаза.

— А меня возьмёшь с собой, когда будешь пахать ночью?

Отец дёрнул меня за ухо шапки.

— Обязательно возьму.

Сочинение я писал так, точно кто-то водил моей рукой.

Не заметил, как последнее предложение легло на бумагу.

Отец, осторожно оглядываясь на кухню, где мать мыла посуду, прочитал сочинение. Улыбнулся украдкой.

— Порядок в тракторных бригадах! Вот только, наверно, рано писать, что мы с тобой пашем землю ночью…

— Почему рано? — вскочил я. — Ну-ка, пошли во двор!

На этот раз губы отца широко расплылись в улыбке.

— А что — пошли! Только давай и мать захватим. Не все же время ей на кухне топтаться. Так и весну можно проворонить.

Тесно прижавшись друг к другу, мы молча, заворожённо стояли под густо усеянным звёздами небом. И луна выплыла из-за облака, загляделась на нас. Похоже, хотела разглядеть получше с головокружительной высоты, что это за неразлучные друзья вышли послушать и посмотреть весну.

Славка сидел за столом и мучился над задачей. Такая вредная и хитрая попалась, вроде пескарей в их мелкой речушке Бобрице. Когда-то, наверно, она была широкой и полноводной, не зря же её Бобрицей назвали, должно быть, в ней бобры водились, а теперь летом курица речку вброд перейдёт и хвоста не намочит. Вся приличная рыба исчезла, только пескари водятся в песчаных изворотах. Такие шустрые и хитрющие, — кажется, уже накрыл его кепкой в ямке, а засунешь руку под кепку — только воду схватишь… Измочалишься весь, вымокнешь, пока с десяток поймаешь на уху. Зато потом так приятно глядеть, как мама и брат Михайло уплетают ароматную уху — за уши не оттащишь. А сам Славик к рыбе равнодушен. К мясу тоже. Было б только молоко, груши, яблоки, конфеты, пряники — и больше ничего не нужно… «И в кого ты такой пошёл?» — не перестаёт удивляться мама.