Трое и весна
Шрифт:
На уроки времени не осталось, и устал так, словно с собаками наперегонки бегал. Это так мать про Славку сказала, а он молчал, сил хватило только раздеться и бухнуться в постель.
На алгебре его вызвали.
Вася тоже схватил двойку, по русскому.
Всё. Прочь посторонние мысли! Только задача. Чтобы не отвлекал шум, задёрнул занавеской окно.
А когда наконец задачу одолел, подпрыгнул, громко запел, не щадя горла, свою любимую песню:
Главное, ребята, сердцем не стареть, Песню, что придумали, до конца пропеть!Собственно, это любимая песня Михайлы, он её очень хорошо пел, когда брал в руки гитару. Ну, а теперь эта бодрая песня стала Славкиной любимой. Правда, поёт её Славка не так, как Михайла, и на гитаре играть не умеет, и если б даже умел, так нет дома гитары, брат увёз её с собой. И все же, когда Славка поёт при матери эту песню, глаза у мамы влажнеют…
Ну вот. Теперь можно и на улицу. Глянул на большую фотографию брата. Мысленно сказал ему: «Как видишь, не такой плохой у тебя брат. Задачу решил, все уроки на сегодня сделал, хотя и нелегко было… Правда, со шпионом мы осрамились, можно сказать, в лужу сели. Но ты тоже — второй год на границе служишь, а пока ни одного нарушителя не поймал… Представляешь, как мне хотелось написать тебе, что я, ну, мы с Васей схватили подлеца!.. А видишь, что получилось? «Стыд, срам и позор», как ты говоришь, получился…»
Славке показалось, что брат подмигнул ему. Мол, не переживай, всякое бывает. Мне тоже не везёт, ни один ещё не попался в мои руки, хотя смотрю в оба на границе.
И все же брату повезло. Единственный из всего села попал в пограничники! И почему мама так плакала, когда Михайлу провожали в армию? Странный народ эти женщины… Надя, девушка, с которой Михайла дружил, сразу призналась, что ей до слез было жалко Михайловых кудрей. А по правде сказать, то были вовсе не кудри — обыкновенные патлы. Их Михайла отпустил, когда к тракторной бригаде, где он работал, прибился парень с гитарой и волосами до плеч, как у женщины. Имя у него было необычное — Шевро, а может, прозвище. Бригадир дядька Петро морщился, глядя на патлатого, однако в бригаду взял — не хватало трактористов. А потом чесал затылок и ругался. Шевро оказался пьяницей и лодырем. Единственное, что умел он, — неплохо играть на гитаре и петь какие-то непонятные песни завывающим голосом. Но, как ни странно, к нему потянулись молодые трактористы, отпустили волосы и завели гитары, научились петь кошачьими голосами и в рюмку стали заглядывать… Шевро пытались образумить на бригадном собрании и на общем колхозном. Все слова от него отскакивали, как дождь от гусака. Молодых трактористов ругал дядька Петро, а дома — родители. И Михайле перепадало от матери. Славе было досадно и обидно за Михайлу. Однажды он попросил брата взять его ночью на комбайн. И вдруг услышал: «Рано тебе, кореш, спину гнуть, слиняй с моих глаз…» И от кого только перенял такие дурацкие слова? Не иначе — от Шевро.
Хорошо, что приехали из района и увезли Шевро, а то неизвестно, что было бы… Оказалось, что он, — бродяга, как перекати-поле, блуждал по свету, где подзаработает, где стянет, вот так и жил.
На память о тех неприятных днях остались у Михайлы патлы, а ещё пристало противное слово «кореш», как смола к подошве.
Надевая пиджак, Славка ещё раз взглянул на брата. До чего же бравый, стройный, лицо бодрое, глаза пристальные и добрые. Наверно, и не вспоминает о Шевро: Должно быть, правильно их там в армии учат: ни в одном письме не написал «кореш», письма присылает такие сердечные: «Добрый день, родные, дорогие мои мама и братик Слава!.. У меня все хорошо, служба идёт нормально». А в конце письма: «Берегите себя! Целую! Ваш сын и брат Михайла». Славке до того приятно и радостно было читать вслух эти письма, что у него сердце замирало. А мама хоть и улыбалась, но глаза всё равно влажные были:
— Ой, разве же на границе может быть все нормально? На то и граница. Пишет так, чтобы нас не волновать.
Славка с укоризной смотрит на мать:
— Мы же условились с Михайлой, когда он шёл в армию, что будем писать друг другу чистую правду. Разве в наших письмах есть хоть капелька вранья! Даже когда я с хлопцами подерусь — и то напишу. А тебе все кажется…
Правда, иногда, когда они вслух читают сдержанные письма брата, Славе в душу закрадывается сомнение: человек на границе служит, там, наверно, каждый день что-нибудь интересное случается, мог бы и описать. Но Славка, тут же объяснял сам себе — наверно, не обо всем можно писать в письмах, даже родным.
Ох, голова садовая! Опять размечтался. Солнце уже резво покатилось к закату, спряталось за высокий тополь в конце двора, только тоненькие лучи пробиваются сквозь листву, а ему нужно успеть и погулять, и утят и кур накормить и загнать на насест. Ой, о пескарях совсем забыл!
Толкнул наружную дверь и чуть не сбил с ног почтальона, тётку Марию. Извинился, распахнув дверь в сени: входите, мол, всегда рады дорогим гостям. И улыбнулся широко и приветливо, обрадовался: не иначе, письмо от Михайлы!
Тётка Мария почему-то тихо поздоровалась, медленно вошла в хату. Внимательно огляделась, будто впервые сюда попала, спросила с напряжением:
— А матери дома нет?
— Нет. Уехала в Косинку к своей сестре, она заболела, — ответил Славка, не сводя глаз с сумки почтальона, — скорее вынимайте письмо!
А она и не думает опускать руку в сумку.
Славка насторожился. Что сегодня с тёткой Марией? То, бывало, когда несёт письмо от Михайлы, то с улицы кричит, подняв конверт над головой. Иногда остаётся послушать, что пишет Михайла, — кому неинтересно, что на границе делается! А сейчас неохотно вошла в хату, к сумке даже не прикоснулась…
У Славки заныло сердце. Неужели что-то случилось? Но он тут же прогнал от себя недобрую мысль. Наверно, тётка Мария пришла пожаловаться на своего мужа дядьку Дмитра, раз про мать спросила. Не со Славкой же толковать.
— Вот что, тётя Мария, — сказал Славка без обиняков, — не ходите вокруг да около, а говорите сразу, зачем пришли. Некогда мне, нужно успеть пескарей наловить матери на уху. Может, денег хотите у нас одолжить, думаете, что отец из Тюмени пачку червонцев прислал? Жди от него! А мама последнюю десятку отослала Михайле…
Тётка Мария при упоминании о Михайле быстро глянула на Славку и отвела глаза. Спросила негромко:
— Мать-то завтра вечером вернётся? Так я к тому времени загляну к вам.
Пока она говорила это, её рука, наверно по привычке, опустилась в сумку и достала серый листок. Славка сразу же определил — телеграмма. Прилип к ней взглядом. От кого телеграмма? Отец ни разу с тех пор, как три года назад поехал на заработки в Сибирь, не прислал телеграммы, письма писал изредка, все сокрушался, что никаких денег не может подсобрать. И Михайла только письма писал…
Славка выхватил телеграмму, тётка Мария не успела даже глазом моргнуть. Взгляд мгновенно пробежал по строке: «Приезжайте Бородянск проведать вашего сына тчк госпиталь улица Ворошилова 6 тчк врач Соколов».
Тётка Мария дёрнулась вперёд, чтобы забрать телеграмму, однако поняла: поздно, Славка прочитал её. Горестно покачала головой, села на лавку и глазами, полными сочувствия, смотрела на побледневшего Славку.
А в его голове сплошная сумятица!
«Почему Михайла в городе, а не на границе? Почему в госпитале?»
И вдруг точно молния сверкнула, даже глаза зажмурил.
«Так его же ранило… Где-то задерживал нарушителя…»
Тётка Мария притянула Славку к себе, обняла, погладила по взлохмаченным волосам, сказала ласково:
— Ты не переживай так. Может, заболел, просто недалеко от нас оказался в госпитале, вот и захотел повидать. Он же очень соскучился по родным. Успокойся.
А у самой слезы из глаз, как горох, катятся по щекам.
У Славки из её слов задержалось в памяти только одно — «очень». Он вздрогнул. Наверно, сильно ранили брата. Иначе он сам написал бы, что в госпитале. Письмо из Бородянска всего два дня идёт. А тут — телеграмма от брата, и не сам послал, а доктор.