Чтение онлайн

– Я взрослый, папа. Я все выдержу. Янычары…

– Это тебе там подсказали про поход, янычары подсказали?

Наследник явно смутился:

– Нет, они просто собираются в поход. Я тоже хочу.

– Мустафа, придет и для тебя время не только ходить в походы под моей рукой, но и самому водить войско, не только янычар, но и сипахов. Но пока рано.

– Янычары лучше, они сильней!

– Эти слова неразумны, нельзя любить одну руку больше другой, нельзя возвышать одну часть войска над другой. Янычары – это пехота, а иногда больше может сделать конница. И те и другие важны.

Сулейман старался говорить осторожно, прекрасно понимая, что любое его слово может быть передано и переврано, он не боялся янычар, но в преддверии важного похода злить их не стоило.

Мустафа все же совсем юн, он легко переключился на обсуждение достоинств конницы перед пехотой и наоборот.

– А кто будет командовать войсками, вы, отец?

– Нет, я думаю, это будет Ибрагим-паша.

Когда в комнатах у Хасеки Сулейман, смеясь, упомянул о просьбе Мустафы взять с собой в поход, Мехмед бросился к отцу:

– И меня!

– Нет, никто из шех-заде в поход не пойдет, будет и ваше время, еще навоюетесь.

Конечно, ушли без них. Было понятно, что если император Карл немедленно не передумает, то Венгрию не спасет ничто.

Так и вышло, 29 сентября под Мохачем огромная османская армия наголову разбила ту, которую сумел собрать Лайош. Но дело было не только в численном превосходстве, турки сумели победить красиво, переиграв венгров еще до начала битвы. Они расположили свои пешие части двумя линиями перед сипахами – конницей, а за янычарами еще и скованные тяжелыми цепями пушки. Конница вместе с султаном располагалась позади артиллерии. Такого в практике военных действий еще не было. Пешие под напором конницы венгров расступились, что заранее было оговорено, и венгерская конница во главе с королем угодила прямо под артиллерийский огонь.

Венгров больше погибло под копытами собственных обезумевших от страха коней, чем от сабель турок. Король Лайош, как и обещал, бился храбро, когда под ним пала лошадь, не растерялся и продолжил бой пешим. Его тело нашли только через сутки после боя.

Разгром венгров был полным, дорога на Буду открыта. Оставалось понять, что делать с завоеванной страной. Пограбили, хотя султан строжайше наказывал даже за лошадь, пущенную пастись на неубранном поле.

К Марии для воспитания детей добавили Мелек, она возилась с двумя младшими, Селимом и Баязидом. «Мелек» значит ангел, нежная, ласковая девушка такой и казалась. Она любила малышей, тетешкала их иногда без меры, убаюкивала, пела какие-то песенки…

Мария занималась Михримах и учила итальянскому Мехмеда и саму Хуррем, продолжала с ней долгие беседы с рассказами об итальянских городах и вообще о Европе. Гёкче занималась Абдуллой…

Пятеро детей требовали немало внимания от всех, но Хуррем подолгу сидела за книгами, разучивала новые мелодии, чтобы радовать Повелителя, когда тот вернется. Писала ему проникновенные, полные любви письма, сочиняла стихи и училась, училась, училась. Она должна стать самой образованной женщиной империи, быть вечно красивой невозможно, да и так ли уж красива Хуррем, она отдавала себе отчет, сколько вокруг Повелителя прекрасных женщин, понимала, что вечно привлекать молодостью не получится. Но у Хуррем было иное – обаяние, ум и настоящая любовь к султану.

Повелитель далеко в походе на неверных, Великий визирь Ибрагим-паша тоже, а когда их нет, во дворце правят женщины, во всяком случае, одна – валиде-султан.

В гареме всегда она и правила, но в отсутствие Повелителя у противной Хуррем не было никакой возможности бегать к нему каждый день, проводить в его постели ночи и нашептывать свои нечестивые мысли в его божественные уши. У Хуррем не было защиты, потому что письма доставляют долго, да и не все в них напишешь.

Каждая встреча превращалась в стычку, при любой возможности две кадины старались сцепиться словесно. Валиде надоело, но она ничего не могла поделать. А все эта Хуррем, без нее Махидевран была бы шелковой!

И вдруг известие: воспользовавшись отсутствием в Стамбуле султана и его войска, на восточные границы империи напал шах Тахмасп! Конечно, не сам шах, он слишком для того мал, за него действуют кызылбаши, но это означало новые войны с Тебризом. Если добавится Багдад, то война пойдет на два фронта.

Находившиеся на востоке войска отбились, но, отступая, нападавшие применили тактику выжженной земли – не оставили после себя ничего.

Какое было дело гарему до событий на далеком востоке или далеком западе? Понятно, что до Стамбула никакой Тахмасп не дойдет, как и венгры ничуть не опасны гарему, но валиде все же собрала женщин, чтобы сообщить неприятное известие.

Махидевран зло поджала губы, явно намереваясь молчать, но все же не выдержала:

– Это ты в своих письмах сообщила шаху Тахмаспу о том, что Повелитель ушел в поход! Ты виновата! – ее палец ткнул в Роксолану.

– В чем? – Роксолана уперла руки в бока, от возмущения забыв, кто перед ней и где находится. – Только такая глупая овца, как ты, не сообразила бы, что Повелитель ушел в поход, если войско готовилось к походу и уходило у всех на виду!

Махидевран хватала воздух ртом, не находя слов, чтобы ответить. А Роксолана продолжила:

– А письма я только писала, Повелитель их читал, запечатывал и отправлял гонцов сам. Он знал каждую букву в этих письмах.

– И она хвастает, что переписывалась с принцессой Перихан! Повелитель знал каждую букву…

– Да, но тебе не доверили бы и этого!

Две кадины были готовы вцепиться друг дружке в волосы, валиде пришлось вмешаться:

– Махидевран, будь ты умней! Хуррем, прекрати!

Неизвестно, что разозлило Роксолану сильней: то, что ее вопреки всему назвали Хуррем, или то, что валиде потребовала от Махидевран быть умней. Скорее второе, но огрызнулась она на первое:

– Я Роксолана! Но если вам не нравится мое имя, то зовите Хасеки Султан!

– Я предпочла бы никак не звать тебя и не знать твоего имени.

Хафса была права, в своем гневе Роксолана зашла слишком далеко, валиде имела право строго наказать ее, и только понимание, что Сулейман все равно простит строптивую и наглую возлюбленную, останавливало валиде от применения жестких мер.

Но уже ее слова были унижением, жестоким унижением Роксоланы перед Махидевран. Неважно, что в комнате лишь хезнедар-уста и кальфы Махидевран и самой Роксоланы, уже сегодня весь гарем будет знать, что валиде отчитала Хасеки, посоветовав баш-кадине быть умней и не обращать внимания на эту нахалку. А еще, что валиде не желает видеть строптивицу, потому что та не умеет себя вести.

Махидевран смотрела на поверженную соперницу с насмешливым вызовом, сознавая свое превосходство.

Роксолана фыркнула:

– Я доставлю вам такое удовольствие, валиде-султан. Больше не появлюсь в ваших покоях и не напомню о себе. Мне достаточно любви Повелителя, чтобы обходиться без чьей-либо еще.

Это был неприкрытый вызов, тем более уходила Роксолана, высоко подняв голову и не дожидаясь разрешения валиде удалиться. Гюль и Гёкче отступали из комнаты спиной, стараясь быть как можно незаметней, но могли и не стараться, на них никто не обращал внимания.