Чтение онлайн

В ящичке было кое-что еще. Под шприцами лежала коробка в форме сердца, а в ней незнакомый медальон с локоном светлых волос. А еще детский рисунок: палка-палка-огуречик, а рядом корявые буквы: М-А-М-А.

Я коснулась локона, провела кончиками пальцев по картинке. Вот и все, что тетя Джесси сохранила в память о дочери. Но зачем запирать память в ванной?

* * *

Дядя Нэт ворочался во сне.

— Зарой его, — отчетливо прошептал он. Затем: — Журавушка! — и продолжал повторять так, что мне стало нехорошо: — Выпустите меня! Выпустите меня отсюда!

Я больше не могла это выносить. Его ноги дергались под простыней, на лбу выступили капли пота. Я промокнула ему лицо влажным платком и хотела поправить подушку. Под ней лежала шелковая тряпочка. Тетина вышивка. Та самая, которую я положила с ней в гроб. Гиацинты, хлеб и тяжелая рука с небес.

Мне стало страшно. Как вышивка могла выпрыгнуть из гроба и забраться к дяде Нэту под подушку?

— Журавушка! Журавушка! — стонал он. Сжимая в руках подушку, я глядела в искаженное

мукой лицо. Я была не в себе. Я была не собой. Богом, если угодно. Я опустила подушку на это лицо, перекрывая воздух. И навалилась всем телом.

35. Возвращение

Рано утром я торопливо ушла прочь, не смея оглянуться. Если хоть украдкой бросить взгляд назад, неведомая сила утянет меня и засосет.

Я не могла избавиться от воспоминания: подушка все сильнее прижимается к неподвижному лицу. Меня переполняют любовь и ненависть. Я ненавидела болезнь, поймавшую его в силки. Я ненавидела себя за то, что на миг подумала о замене для тети Джесси. И в эту ненависть вплеталась безудержная, безграничная любовь к дяде Нэту, моему дяде Нэту, который и мухи не обидит, которому так отчаянно недостает любимой, который гоняется за призраками.

Навалившись всем телом, я мысленно кричала: «Так беги, догони же ее наконец!»

Его рука забилась в воздухе, поймала мое запястье, сжала. Внезапно я увидела свои ладони. Мои ладони. Никакие не руки Господа. Я сорвала подушку с его лица.

Он пристально смотрел на меня. Так глядели глаза-бусинки ящерицы. Так понимающе осматривала меня лиса. Я взбила подушку и подложила ему под голову. Аккуратно свернула вышивку и спрятала ее под подушку. Все это время он неотрывно следил за мной. Я села в кресло и сжала его ладонь. До самого рассвета никто из нас не проронил ни слова.

Когда я услышала, что мама встала и гремит на кухне, я взяла фотоаппарат дяди Нэта, сунула его в рюкзак и побросала в мешок продукты.

— Как ты рано, — вздохнула мама. — Уже уходишь?
– Угу.

— Как прошла ночь?

— Спокойно, — солгала я.

— Подожди, Цинни. Надо поговорить. Я опешила. Неужели она все знает?

— Не могла бы ты вернуться пораньше, в субботу?

— Зачем?

— Мы собираемся в цирк.

— Не люблю цирк, — ответила я.

— Да? А мы все хотим сходить.

— И дядя Нэт? — напомнила я.

— Ох, как же я забыла?.. Цинни, если ты не любишь цирк, может, присмотришь за ним, пока нас не будет? Пожалуйста? Да что с тобой?

— Ничего.

— Так расстроилась из-за дяди Нэта? — спросила мама.

Я не могла ей ответить. Я жаждала рассказать, объяснить, но все сплелось в громадный ком слипшихся макарон. Дядя Нэт, Джейк, Роза, тетя Джесси, кольцо, медальон, тропа... — клубок, где на каждом витке моя вина. Как мне хотелось вывалить его на тарелку кому-то другому, пускай распутывают... Я больше не могла носить в себе чувство вины за судьбу Розы, тети Джесси и дяди Нэта. Я хотела разобраться в Джейке и перестать винить себя в его проступках.

Вместо этого я ощущала себя мартышкой с тетиной картинки: застыла между небом и землей и падаю, падаю, падаю в никуда...

Как бы я хотела быть Сэмом, который может так спокойно сказать, не отрываясь от супа: «Я не нарочно»; или маленькой Розой, которая лишь играет в старушку и никогда не состарится, и вечно катается в бумажном пакете под радостный смех тети Джесси.

Все это мне хотелось выплеснуть наружу, но вместо этого я услышала свой слабый голос, обещающий присмотреть за дядей Нэтом в субботу.

— Что бы мы без тебя делали? — Мама помогла мне застегнуть лямки и добавила: — Не забудь с ним попрощаться.

Я чуть не завопила. Нет! Не могу! Не хочу! Но ноги сами понесли меня к его спальне, руки отворили дверь, я наклонилась над постелью — и услышала шепот:

— Цинни, возьми меня с собой. Возьми...

— Но как же... ты не встанешь...

— Тыковка, прошу... — взмолился он.

— Нельзя. Ты и сам понимаешь...

Он прижал мои пальцы к своим губам. Еле выдохнул:

— Па-па-ди... ду-да...

Я больше не могла сдерживаться. Я помчалась прочь.

* * *

Начавший накрапывать дождь посеребрил плиты. Туман холодил кожу. Я спешила вперед, согнувшись в три погибели и не глядя выпуская на волю семена. Хотелось скорее со всем этим покончить.

Я сама не заметила, как свернула с тропы и остановилась под деревом, где был закопан медальон. Нахлынул безудержный страх. Как во сне, передо мной промелькнули события последнего часа: я мчусь по лесу, не чуя под собой ног, подальше от дома, и падаю на колени перед этой плитой.

Я побрела дальше. Вот и тропа Девы, мрачный туннель. Это меня, закованную в цепи, беспомощную, вот-вот принесут в жертву зверю. Только мне не хотелось кричать и сопротивляться. Сожри меня! Избавь от меня мир!

Яркий свет лужайки подарил временную отсрочку от казни. Колючая проволока, свежая табличка «Частная собственность!». Но в загоне появился житель. У дальнего края паслась изящная кобылка ореховой масти. Ива! Ива, лошадка Саламанки! Я перекинула через ограду сумку и пролезла следом. Ива забила копытом и тряхнула гривой. Она узнала меня! Я медленно подошла к ней и протянула на ладони яблоко. Она отпрянула, кивнула головой и мотнула темным хвостом. Сделала шаг навстречу и потерлась щекой о мою руку.

— Тоже скучаешь по Сол, бедняжка? — Я гладила шелковистые бока. — Скучаешь, малышка?

Ива была прекрасна. Надо сбегать в лагерь, принести кусачки и увести ее с собой. Моя лошадь! Я смогу проскакать по тропе!

Эгоистка. Воровка.

Я перелезла через ограду, и Ива нетерпеливо заметалась по загону. Она не сводила с меня глаз.

Я промчалась через остаток туннеля и сама удивилась, что вышла на ту сторону живой. Чувство вины готово было выплеснуться наружу, разорвать меня на части.