Чтение онлайн

Среди обитателей умеренного пояса сильно распространено мнение, что пышная растительность тропиков должна порождать также и великолепную флору цветов; такой взгляд подтверждается и многочисленностью крупных красивых цветов, разводимых в наших оранжереях. На самом же деле по мере того, как растительность делается все более и более роскошной, цветы становятся все незаметнее, и это правило справедливо не только по отношению к тропикам, но также к умеренному и холодному поясам. В самом деле, ведь как раз среди скудной высокогорной растительности, у границы вечных снегов, появляются наиболее яркие альпийские цветы. По нашим веселым лужайкам, полям и склонам мы видим ярких цветов больше, нежели в рощах и лесах; точно так же и под тропиками мы находим больше всего цветков по таким местам, где растительность не так густа и роскошна. Растительность равномерно влажного экваториального пояса мощнее и многообразнее, чем где-либо, но в больших девственных лесах цветов на поверхности земли видишь очень мало. Бейтс, описав леса нижней Амазонки, спрашивает: «Но где же цветы? Мы были сильно разочарованы, не видя их или видя такие, которые по своему внешнему виду не представляли собой ничего особенного. Орхидеи редки в густых лесах низменностей и, по-моему, теперь это можно сказать с достаточной уверенностью, большинство лесных деревьев экваториальной Бразилии обладает малыми, незаметными цветами». [40] Мой друг д-р Ричард Спрус (Richard Spruce) утверждает, что подавляющее большинство растений, собранных им в экваториальной Америке, отличалось незначительными зелеными или белыми цветами. Это вполне совпадает с наблюдениями, произведенными мною за время моего шестимесячного пребывания на островах Ару и более чем годичного на Борнео, где я жил почти исключительно в лесу. Значительные скопления цветов, бросающихся в глаза, попадаются так редко, что можно проходить недели, даже месяцы, прежде чем увидишь растение с цветками, действительно заслуживающими удивления. Изредка попадается дерево или куст, покрытые чудными желтыми, красными или пурпуровыми цветами, но такое явление можно назвать как бы красочным оазисом среди зеленой пустыни, и оно почти не изменяет общего аспекта растительности. Экваториальный лес слишком темен, чтобы в нем могли развиваться цветы и даже, в большинстве случаев сколько-нибудь значительная листва, за исключением папоротников и других любящих тень растений. И если бы леса не пересекались долинами рек, горными цепями, обрывистыми скалами и глубокими оврагами, цветов было бы видно еще меньше. Некоторые высокие лесные деревья имеют роскошные цветы, и если с возвышенного места посмотреть на вершины лесных деревьев, то зрелище иногда открывается поразительное; но все же нет ничего неправильнее представления, будто большинство видов тропических деревьев отличается особенно красивыми цветами, ибо очень сомнительно, чтобы такие виды вообще были многочисленнее, чем в умеренном поясе. В местах, по своей природе более открытых, как, например, по склонам крутых гор, по берегам рек, по краям крутых обрывов или же по опушкам проложенных по лесу дорог и порубок, все, что богатая растительность тропиков смогла дать в отношении цветов, имеется налицо, но даже и в таких исключительных местах привлекают внимание путешественника и вызывают его восторги не столько красота цветов, сколько свежесть и обилие зелени, изящество и неистощимое разнообразие растительных форм. Случайно можно натолкнуться на кустарник, оживленный цветами, или на дерево, обвитое цветущими лианами, но можно преодолеть и сотню миль, не видав ничего, кроме различных оттенков зелени и глубоких сумерек лесных трущоб. В книге Белта (Naturalist in Nicaragua [41] ) мы находим следующее описание девственных лесов, которые, будучи лесами горными и притом у самой границы экваториальной зоны, могут считаться весьма подходящим примером. «По обе стороны дороги возвышаются деревья исполинской высоты, вершины которых скрыты густым балдахином листьев; лианы свешиваются почти с каждого сука, перекидываются с дерева на дерево и спутывают лесных великанов гигантской сетью перекрученных канатов. То там, то здесь видно дерево, покрытое красивыми цветами, которые, однако, принадлежат не ему, но одной из лиан, вьющейся по его сучьям и спускающей вниз длинные обрывки, похожие на канаты. Лазающие папоротники и ванилевые растения одевают стволы, тысячи эпифитов покрывают ветви. Среди них мы видим крупные арумы с их длинными свешивающимися вниз воздушными корнями, гибкими и крепкими, так что туземцы повсеместно употребляют их в качестве веревок. Подлесок изобилует многочисленными мелкими видами пальм вышиной от 2 до 15 футов, время от времени красивый древовидный папоротник раскинет перистую крону на высоте в 20 футов над землей, радуя взор своими изящными формами. Большие широколиственные геликонии, кожистые меластомы, бегонии [42] с их сочным стеблем и асимметричными мясо-красными листьями очень многочисленны и вообще типичны для лесов тропической Америки. Но так же характерны и цекропии [43] с их белыми стволами и большими пальцеобразными листьями, похожие на гигантские канделябры. Местами почва покрыта большими желтыми, красными и белыми цветами, упавшими с высокого, невидимого глазу, дерева; местами воздух напоен чудным благоуханием, источник которого вы напрасно будете искать, так как пахнущие цветы тоже скрыты высоко над вами, затерянные в огромном всезатеняющем пологе листвы».

Canarium decumanum – типичное высокоствольное дерево экватора

Хотя и сомнительно (о чем еще будет речь), чтобы свет оказывал непосредственное влияние на окраску цветов, однако не подлежит сомнению, что он безусловно необходим для роста растений и для полного развития листвы и цветов. В лесу все – деревья, кустарники, лианы – стремится к свету, чтобы там развернуть свои цветы и дать плоды. Отсюда, может быть, и обилие лиан, использующих своих могучих соседей в своем стремлении подняться к этому необходимому источнику растительной жизни. Но даже и «крыша» леса, хотя и открытая действию света и зноя тропического солнца, не отличается особенным обилием ярко окрашенных цветов. Если посмотреть откуда-нибудь сверху на участок густого леса, часто на нем нельзя заметить ни одного цветного пятна. Но временами, именно в начале сухого времени года, все же можно усмотреть на зеленом фоне несколько желтых, белых, красных, реже синих масс, отделенных одна от другой значительными интервалами и обозначающих место, где находится покрытое красивыми цветами дерево.

Зависимость, твердо установленная теперь между окраской цветов и содействием насекомых их оплодотворению, быть может, имеет известное отношение к редкости цветов в экваториальных лесах. Различные формы жизни так тесно связаны друг с другом, что ни одно из них не может возрастать больше нормы, не вызывая также соответственного увеличения или уменьшения в числе других. Насекомые, более всего способствующие оплодотворению цветов, по всей вероятности не могут размножаться дальше известного предела, потому что в противном случае последовало бы соответственное размножение насекомоядных птиц и других животных, что сдержало бы их размножение. Главные опылители, пчелы и бабочки, на каждой стадии своего развития от яйца до взрослой формы имеют врагов, почему количество их ограничено причинами, совершенно не зависящими от количества пригодной для них растительной пищи. Очень возможно, что число способствующих оплодотворению насекомых слишком незначительно для опыления бесчисленных миллионов лесных деревьев на огромном протяжении, занимаемом экваториальной зоной. Поэтому многие виды приспособились или к самооплодотворению, или к перекрестному оплодотворению при посредстве ветра. Если бы не было такого ограничения числа насекомых, то можно думать, что непрерывная борьба за существование между растениями тропических лесов повела бы у несравненно большего числа их к выработке столь важной особенности, как яркая окраска цветов, ибо это качество почти необходимо растению для пользования выгодами перекрестного оплодотворения при помощи насекомых.

Взаключение этого общего очерка я еще раз вкратце пере числю главные черты растительного мира тропиков. Девственные леса экваториального пояса огромны, они подавляют грандиозностью и такой мощью растительности, какой мы почти никогда не видим в умеренном поясе. Из их отличительных особенностей наиболее замечательно разнообразие растительных форм и видов, постоянно встречающихся вместе с растущими бок о бок; замечательна и выдающаяся роль, которую играют паразиты, эпифиты и лианы, заполняющие все подходящие места оригинальными формами жизни. Если путешественник заметит какой-нибудь вид и захочет найти несколько экземпляров его, самые тщательные поиски часто бывают напрасны. Его окружают деревья различнейшей формы, величины и окраски, но один и тот же вид повторяется редко. Сплошь да рядом он подходит к дереву, похожему на искомое, но тотчас же убеждается в их различии. Может быть, он и найдет второй экземпляр через полмили или же совсем его не найдет, но в другой раз может натолкнуться на него совершенно случайно.

Это отсутствие совместного произрастания какой-нибудь одной древесной породы, столь обычного за пределами тропиков, объясняется, по всей вероятности, чрезвычайной равномерностью и постоянством тропического климата. Атмосферные условия, более чем какие-либо другие, влияют на рост растений; растения должны вести против климата жесточайшую борьбу за существование. По мере приближения к холодному поясу или к бесплодным пустыням разнообразие растительных групп и видов постепенно уменьшается; все большее и большее количество их оказывается непригодными к крайним климатическим условиям, и, наконец, остается лишь несколько немногочисленных благоприятно организованных форм, способных поддерживать свое существование. На крайнем севере таковыми являются сосны и березы, в пустынях – некоторые пальмы, колючие и ароматические кустарники. В равномерном экваториальном поясе нет такой борьбы с резкостями климата. Все растительные формы приспособились к благодатной жаре, к изобильной влажности, которые даже за время долгих геологических эпох должны были очень мало измениться. Таким образом, следствием непрерывной борьбы за существование между различными видами, населяющими жаркий пояс, явилось чудное равновесие сил организованной природы, которое хотя и допускает в одном месте преобладание одной формы, в другом – другой, но не терпит исключительного господства какого-нибудь одного растительного типа в ущерб остальным. Эти же самые общие причины привели к тому, что все свободные места в природе оказались заполненными специально приспособленными к ним формами; так, мы видим, что подлесок из низкорослых деревьев растет в тени высоких; точно так же всякое дерево дает пристанище множеству других видов, и некоторые деревья так густо заросли сидящими на них эпифитами, что мелкие ветви и горизонтальные сучья их превращаются в настоящие сады. Лазающие папоротники и арумы взбираются по самым гладким стволам, бесчисленные виды лиан спутанными массами перекидываются с ветви на ветвь и поднимаются на вершины самых высоких деревьев. Орхидеи, бромелии, арумы и папоротники вырастают на каждом выступе, из каждой трещины, живописно покрывая поваленные и гниющие стволы. Но и на этих паразитах паразитирует [44] еще целый мир растений, их листья часто покрыты множеством печеночных и других мхов. Но равномерность климата – источник всего этого пышного изобилия и бесконечного разнообразия растительности – является в то же время и причиной часто прямо-таки удручающего ее однообразия. По словам Белта, «осенние тона, багрец и золото английских лесов там неизвестны, а тем более оживленные малиновые, пурпурные и желтые осенние оттенки канадской растительности, увядающая листва которой соперничает в игре цветов с умирающим дельфином, даже превосходит его в этом отношении. Неизвестен холодный зимний сон, неизвестно и радостное пробуждение растений к жизни при первом легком дуновении весны. Круговорот вечно бодрствующей жизни придает прекраснейшему тропическому ландшафту монотонный характер, несмотря на то что детали его, взятые в отдельности, блистают несказанной и многоликой красотой». [45]

На естествоиспытателя тропическая растительность всегда производит неотразимое впечатление как богатством форм, необузданной энергией, проявляемой жизнью растений, так и той помощью, которую она оказывает ему в поисках законов, управляющих возникновением бесконечно изменчивых органических форм. Путешественник, которому в первый раз случится бродить по этим девственным лесам, едва может освободиться от чувства робкого изумления, похожего на то, которое в нас возбуждает вид безбрежного океана или альпийских фирновых полей. Колоссальность, торжественное величие, сумрак совершенно овладевают им и возбуждают в нем мысль о ничтожестве человека; только когда пройдет это первое впечатление, наблюдатель будет в состоянии обратить свои взоры на отдельные детали, совокупность которых вызвала в нем эти эмоции: только тогда он сможет исследовать в отдельности многообразные чудные жизненные формы, разбросанные вокруг него в неисчерпаемом изобилии.

Попытки описать животную жизнь экваториального пояса представят гораздо больше затруднений, чем описание растительного мира. С одной стороны, животные редко играют в ландшафте столь значительную роль; даже совершенное их отсутствие может пройти незамеченным, между тем как обилие, богатство форм и весь характер растительности по преимуществу останавливают на себе наши взоры. С другой стороны, распространение очень многих важных, характерных типов животных ограничено лишь одним из трех больших подразделений экваториального пояса, так что их, собственно говоря, нельзя назвать характерными для тропиков вообще; напротив, более обширные отделы животных, которые были бы широко распространены по тропикам и в то же время редки в умеренном поясе, очень немногочисленны и нередко охватывают животных настолько разнообразного вида, строения и образа жизни, что общее описание их становится невозможным. Итак, прежде всего допустим, что путешественник будет обращать внимание на все проявления животной жизни и, как полевой наблюдатель, в общих чертах знакомый с европейскими животными по наблюдениям их на свободе, будет тщательно подмечать особенности, которые отличают именно экваториальные леса. Как и при описании растений, мы исключаем всё специально-зоологическое, всю систематику и номенклатуру, поскольку они не являются необходимыми для правильного понимания и различения отдельных групп животных. Поэтому в порядке нашего описания мы не будем следовать зоологической системе, а будем описывать животных в том порядке, который естественно вытекает из многочисленности или важности их в общей картине. Наконец, предположим, что наблюдатель ни к какой группе не питает особенного пристрастия, что у него нет фаворитов, ради которых он мог бы проглядеть формы, играющие, может быть, более важную роль в ландшафте, чем предмет его любительства.

Первое впечатление, оставляемое экваториальными лесами, это то, что в них почти не заметно никакой животной жизни. Зверей, птиц, насекомых надо выискивать, но очень часто это оказывается совершенно безуспешным. Бейтс говорит об этом в описании одной из первых своих экскурсий по девственным лесам Амазонской долины: «Мы были сильно разочарованы, не видя сколько-нибудь крупных животных. Не было заметно ни деятельной, шумной жизни, ни звуков. Мы не видели и не слышали обезьян, ни один тапир или ягуар не перебежал нам дороги. Птицы тоже казались очень немногочисленными…» И далее: «Впоследствии я имел достаточно оснований изменить свое мнение, составившееся у меня на основании первого впечатления, относительно количества и разнообразия животных здесь и в других местностях амазонских лесов. Фактически здесь много различных млекопитающих, птиц и гадов, только они живут очень разбросанно и в большинстве случаев чрезвычайно боятся человека. Леса, покрывающие эту страну, так велики и однообразны, что только через очень большие промежутки можно увидеть сколько-нибудь значительные скопления животных в каком-нибудь особо привлекательном для них пункте. Впрочем, Бразилия просто бедна наземными млекопитающими, и виды их мелки, почему они и не играют значительной роли в ландшафте. Охотник, думавший здесь встретить стада животных, подобные стадам бизонов Северной Америки или косякам антилоп и полчищам толстокожих южной Африки, был бы сильно разочарован. Мы много читаем в описаниях путешествий о сумрачной тишине бразильских лесов, и это – правда. Более продолжительное знакомство еще углубляет первое впечатление. Редкие крики птиц носят меланхолический, таинственный характер и скорее усиливают чувство одиночества, чем вносят оживление. Внезапный крик среди молчания озадачивает вас: то кричит какое-нибудь беззащитное, питающееся плодами животное, схваченное тигровой кошкой или удавом. Утром и вечером ревуны поднимают ужасающий, душераздирающий рев, среди которого трудно сохранить полную умственную сосредоточенность. [46] Этот ужасный рев удесятеряет подавляющее впечатление, производимое негостеприимной дикостью южноамериканских лесов. Иногда даже среди полуденной тишины раздается внезапный грохот, далеко разносящийся среди всеобщего безмолвия: это обрушился крупный сук или целое дерево».

С незначительными изменениями эти слова относятся и к девственным лесам Малайского архипелага, и я не думаю, чтобы западная Африка представляла в данном случае исключение. Но все же есть одна группа животных, которых мы всегда встретим в более роскошных областях тропиков и нередко в таком количестве, что они играют определенную роль в ландшафте. Эта группа и наиболее характерна для экваториального пояса; с нее мы и начнем наш обзор – я разумею группу дневных бабочек.

Там, где в пределах экваториальной зоны сохранился густой покров девственного леса, наблюдатель не может не поразиться обилием и удивительной красотой бабочек. Бабочки там не только изумительно многочисленны, но pi велики, изящны по форме, богато и разнообразно окрашены, и число видов их весьма значительно. Бабочки, быть может, столь же многочисленны и во многих подтропических местностях северного и южного полушарий, но это скорее является исключением, тогда как в экваториальном поясе, с указанными выше ограничениями, они принадлежат к обыденнейшим и вместе с тем наиболее заметным представителям животного мира. Чаще всего их видишь по зарастающим, но еще проходимым лесным дорогам и тропинкам, но они во множестве встречаются и у старых поселков, где к их услугам готовы плодовые деревья и кустарники. Вблизи старых городов, как Малакка и Амбон на Востоке, Пара или Рио-де-Жанейро на Западе, они особенно многочисленны; там встречаются красивейшие и примечательнейшие виды всего отряда. По внешности они сильно отличаются от бабочек Европы и вообще умеренного пояса. Сравнительно многие виды очень велики: крылья Papilonidae и Morphidae имеют в поперечнике от 6 до 8 дюймов; некоторые виды еще крупнее. Большая величина крыльев часто сопровождается и медленным полетом. Летая по большей части низко и часто отдыхая то со сложенными, то с распростертыми крыльями, эти благородные насекомые кажутся крупнее и виднее даже большинства наших европейских птиц. Неизгладимое впечатление на всякого, чуткого к красотам природы, производят большие голубые Morpho, медленно порхающие по лесным тропинкам в Пара, огромные, полупрозрачные, белые с черным Idea, золотисто-желтые Ornithoptera, которые, наподобие птиц, крупными взмахами крыльев носятся над цветущими кустарниками, одевающими берег островов Ке или Ару. Помимо величины нас поражает главным образом бесконечно разнообразная, блестящая окраска этих насекомых. Вместо скромной коричневой, неизменной желтой окраски с редкими красными, синими или оранжевыми пятнами, что мы видим у наших европейских бабочек, здесь господствуют чрезвычайно яркие металлические синие, чистейшие шелковисто-зеленые и великолепные красные тона, притом не мелкими пятнышками, а широкими зеркалами, оживленными черными каемками или фоном. В других случаях мы наблюдаем резко контрастирующие полоски синего и оранжевого, красного и зеленого или шелковисто-желтого цветов, оживленные бархатно-черным. Нередко крылья как бы припудрены металлически-зелеными чешуйками и блестками, иногда переходящими в синие, золотистые или насыщенно красные пятна. У некоторых видов эти пятна и рисунок крыльев как будто из расплавленного серебра или золота, другие виды отливают всевозможными цветами, подобно шелку с отливом или яркому опалу. Нередко обращает на себя внимание само строение крыльев. Хвосты на задней паре крыльев встречаются почти у всех семейств, но вид их весьма различен: то они ложкообразны, то длинны и заострены; встречаются хвосты двойные и тройные, а у некоторых более мелких видов они чрезвычайно длинны и часто изящно загнуты. У некоторых групп крылья удлинены и узки, у других серповидны. Хотя многие бабочки летают с огромной быстротой, существует и множество таких, которые порхают медленно и лениво, как будто у них нет врагов, которых они должны бояться, а следовательно, и причин, которые побуждают их спешить.