Чтение онлайн

– Плед с подушкой лежат где-то рядом с тобой, на заднем сиденье, – пробубнил кто-то из парней.

Я вздохнула, нашарила сверток и потянула его к себе, когда из-под него с тихим шорохом выскользнул большой, плотный и, несомненно, бумажный конверт, что так распространены на Кериме. Я торопливо подняла его.

– Тут у вас что-то упало, – сообщила я парням, демонстрируя конверт в зеркало заднего вида, – уж простите, в этот раз открывать побоюсь. Куда положить?

– Да куда хочешь, – отозвался Петька. – Это твой передал. Велел отдать, когда браслет расстегнется.

– Петер, как ты мог нарушить последнюю просьбу? – патетически воскликнул Пашка.

– Да я-то при чем? – сделал честные глаза Петька. – Она же сама конверт нашла. Ушлая нынче молодежь пошла, зазеваешься – портки снимут, и не заметишь, а тут какой-то конверт.

Я только вздохнула.

Плотный картон клапана поддавался плохо, я сосредоточенно сопела, отвоевывая у него миллиметр за миллиметром, пока наконец не победила. Из открытого конверта на заднее сиденье выпала стопка бумаг и тяжелый бархатный мешочек. В мешочке оказалась очень необычная подвеска – сделанная из тонкой проволоки ажурная клетка, украшенная листьями, в которой были сломаны несколько прутьев. Я узнала руку мастера и грустно улыбнулась, понимая, что Сай тогда, на Ак-Тепе, заказывал подарок для меня. Мешочек под пальцами зашуршал, и я выудила из него коротенькую записку. Я разгладила узкую полоску бумаги, разглядывая бисерный почерк Сая. «Прости, так было надо. Теперь ты свободна. Я люблю тебя больше жизни». Пальцы пришлось сжать в кулаки, а на кулаки сесть сверху, потому что бумажку хотелось помять, изорвать и выкинуть. И я бы так и сделала, не будь там слов, которых я так и не услышала от Сая за все время нашей недолгой семейной жизни. Слова же, которые я слышала под садхом или в полусне в палатке, казались поутру лишь плодом разыгравшегося воображения, и я не знала, было ли это на самом деле. Бумаги лежали веером: документ о заключении брака, какие-то схемы, планы и нежно-лиловый, с золотой голографической наклейкой лист с надписью «Завещание».

– Ничего не понимаю, – пожаловалась я парням, – зачем надо было писать завещание сейчас? Я не собираюсь возвращаться на Кериму. Да и оставить все жене и детям, когда они у него будут, гораздо правильней. Хотя, конечно, он тогда просто завещание изменит. Но это какой-то бред!

– Так, значит, он тебе ничего не сказал? – развернулся ко мне Петька.

– Что не сказал? – уточнила я, чувствуя, как во мне начинает просыпаться смутное беспокойство.

– Что произойдет после того, как ты улетишь?

– Сай сказал, что браслет расстегнется, – растерялась я, – и я буду свободной.

– В некотором смысле так оно и будет, – кивнул Петер.

– Что ты морочишь девочке голову, – возмутился Пауль, – взялся говорить, так нечего кота за я… за хвост тянуть! Вдовой ты будешь, Сонечка, вдовой.

– Как вдовой? – ахнула я. – А разве у мужчин браслет не расстегивается?

– Расстегивается, если жена умирает. А ты у нас, Сонечка, живее всех живых и, даст бог, так дальше и будет, иначе с нас с Пашкой шкуру с живых спустят – сначала отец, потом твои тетушки.

– Вы меня разыгрываете, не может такого быть! – Я отказывалась верить тому, что услышала.

– К сожалению, нет, – отозвался Петер. – Нас вчера друзья твоего мужа на эту тему просветили. Наверное, надеялись, что мы как-нибудь сможем вложить тебе это в голову, раз Сайгон взял с них слово, что они будут молчать.

– Это Керима, детка, – включился в разговор Пауль, – неудачник, который не сумел удержать жену, должен умереть. Выбор женщины!

Сознание, как это обычно и бывает при плохих новостях, уцепилось за знакомое словосочетание. «Выбор женщины, выбор женщины», – крутилось у меня в голове, и тут я вспомнила, когда впервые услышала про этот проклятый выбор. Ночью после свадьбы, когда Сай баюкал меня в объятиях и рассказывал про браслеты. Нет, он не врал, он вообще ни разу не соврал мне, он просто недоговаривал! И тут я поняла, что я злюсь. Вернее не так. Меня накрыло холодным, яростным бешенством. Все время, что мы провели рядом, все это крастовое время мы, отчаянно нуждаясь друг в друге, старались держать дистанцию, недоговаривая, умалчивая, уходя от темы. Мы даже ни разу толком не поговорили. И только случай и добрая воля братьев Хольм позволили мне узнать о том, что мой любимый человек собирается красиво умереть во имя нашей же с ним любви.

– Ну-ка, Паш, пусти меня за руль, – рявкнула я на Пауля и полезла к креслу пилота, на ходу выуживая из кармана штанов родной, подаренный родителями бук.

– Петька, делай что хочешь, но мне нужен выход на межгалактическую связь, – сунула я бук второму баронскому сыну, – мне вот с этим абонентом очень поговорить надо. На громкую связь поставь!

Заняв кресло и пристегнувшись, я с усмешкой услышала, как братья защелкали замками ремней безопасности. Те три раза, что я сидела за рулем флайбуса во время наших встреч на каникулах, запомнились им надолго.

– Ну что, смертнички, – хмыкнула я, перепрограммируя маршрут на навигаторе, – покувыркаемся? Сейчас я всем там покажу, что такое «выбор женщины»!

Флайбус завершал резкий поворот, когда на буке запиликал сигнал ожидания соединения.

– Тетя Берта, – заорала я, когда соединение было установлено, – это Соня-Птичка, и мне нужна твоя помощь!

Недалеко от Таншера мы попали под дождь, и мне пришлось скинуть скорость. Поле над лобовым стеклом прокатного флайбуса было слабеньким и справлялось с водой, льющейся из разверзнутых хлябей небесных, с большим трудом, я бы даже сказала, что почти не справлялось. Последнюю часть пути я проделала практически вслепую, положившись на прокатный же навигатор. Садиться во двор нашего с Саем дома я посчитала ненужным выпендрежем, поэтому парковаться пришлось прямо на улице. К сожалению, парковалась я несколько хуже, чем водила, но признаться в этом мешала гордость, поэтому мы долго совершали мелкие маневры в ограниченном пространстве.

– Ты еще записку под стекло сунь: «Если вам мешает мой флайбус – позвоните по такому-то телефону», – буркнул с заднего сиденья Пашка, которого мутило.

– Непременно, дорогой, – мурлыкнула я, пытаясь при помощи зеркальца и одолженной у Петьки расчески сообразить видимость аккуратной прически, – беда только в том, что тут не работает мобильная связь.

– О! Твой бежит! – Петька смотрел в окно со стороны, которая была обращена к нашему дому.

– Сейчас вымокнет, заболеет и сам помрет! – мстительно предсказал Пашка. – И будет прав. Потому что иначе ты его угробишь в первый же раз, как окажешься за рулем флайбуса.

– Не дождешься! – показала я ему язык. – Я собираюсь жить с ним долго и счастливо! И умереть в один день.

– Видимо, подравшись, – прокомментировал Петька. – Смотри, он настроен решительно!

– Документы дай, страдалец, – попросила я Пашку.

– Намокнут же, – простонал тот, выудил из кармана на дверце зип-пакет и надежно упаковал бумаги в него. – Держи уже, спасительница человечества. Нет, я знал, что ты ненормальная. Но я и предположить не мог, что ты ухитришься превратить в балаган даже собственную эвакуацию.

– У меня вообще много талантов, – без ложной скромности сообщила я и вывалилась под дождь навстречу первой семейной ссоре.

Обогнув флайбус, я неспешно дошла до парадных ворот и зашла в калитку, глядя, как на таком любимом лице Сая отражается целая гамма эмоций. Неверие, удивление, восторг, надежда, беспокойство – клянусь, в этот самый момент я и думать забыла о разборках, больше всего мне хотелось просто броситься ему на шею. Но этот… драный кот все испортил.

– Соня?! Что происходит?!

И я завелась.

– Что происходит? Это ты у меня спрашиваешь, что происходит? По-моему, это я должна спросить, какого… краста тут происходит?

Я, потрясая пакетом с документами, наступала на растерянно пятящегося от меня Сая, белая тонкая одежда которого, явно не предназначенная для прогулок, промокла и липла к телу. И даже дождевые капли, собиравшиеся на моей коже в ручейки и затекавшие за ворот форменной рубашки, не охлаждали, а, наоборот, подстегивали.

– И как это прикажешь понимать, любимый? – едко осведомилась я, вновь помахав перед ним пакетом с документами.