Чтение онлайн

– Наутро в мой дом пришли жрицы Храма Праматери. Я решил, что они пришли обговорить детали свадьбы, но они принесли вот это. – Эдвард щелчком отправил ко мне по полированной поверхности стола два желтых листа, перевел на меня глаза и горько усмехнулся. – Ты почитай, почитай… Время пока еще есть.

Один из листов, верхний, оказался… доносом. В нем жрицам Храма сообщалось, что Эдвард, сын Эвана, глава рода Песчаных Котов, в нарушение заповедей Великой Праматери привез на Кериму иномирянку и скрывает ее в своем доме, намереваясь сочетаться с ней браком, чтобы не допустить ее служения Храму. Самым поразительным открытием стала подпись – я хорошо запомнил ее за годы жизни в отцовском доме, и хоть почерк у автора этой бумажки с возрастом поменялся, но вот угловатая нервная подпись не изменилась ни капли. Донос был подписан Найной.

Я поднял на отца удивленный взгляд, но он только криво ухмыльнулся:

– Читай дальше…

Вторым листом оказалась официальная бумага из Храма, в которой Эдварду, сыну Эвана, главе рода Песчаных Котов, было запрещено вступать в брак с иномирянкой Уной и предписано доставить оную иномирянку в Храм в течение суток. Видимо, чтобы у отца не возникло соблазнов, ему было приказано отдать парный мужской браслет, в противном случае жрицам предписывалось доставить иномирянку в Храм немедленно, собственными силами. Также Эдварду сообщалось, что информация о запрете на брак передана по всем Храмам Керимы.

– И ты отдал браслет, чтобы выиграть время, – я не спрашивал, скорей утверждал, – и вызвал Расмуса.

– Чужая любимая лучше, чем мертвая любимая, ведь так, сын? – В голосе отца явно слышалась горечь. – Я до сих пор помню, как дрожали ее губы, когда я объявил ей о своем решении, ее помертвевший голос: «За что, Эд? За что?!» Тогда мне казалось, что, если она будет ненавидеть меня – ей будет легче жить дальше и принять Расмуса как мужа. Я много раз думал, правильно ли я поступил, не сказав ей правды и ничего не предприняв. У меня до сих пор нет верного ответа. Надо ли было бежать и прятаться? Стоило ли улететь с планеты? Но на мне была ответственность за наш род, и некому было ее передать: я был молод, самонадеян и не думал о плохом. К подобному развитию событий я был просто не готов – растерялся, поддался эмоциям, да и, кроме того, мне банально не хватило времени. Часто потом я размышлял о воле случая. Что было бы, если бы я решился на свадьбу раньше, если бы пошел из Храма другой дорогой, если бы Найна узнала обо всем уже после свадьбы? И на эти вопросы я не знаю ответа. Расмус и Уна поженились следующим вечером, в маленьком Храме Праматери, связи с которым у Храма в Таншере почти не было, в затерянном поселке, до которого они добирались на перекладных и несколько раз переезжали, пока не осели в Первом. К счастью, то, что твоя мать ждет ребенка, никто не мог даже и подумать. Пронюхай тогда об этом Дочери Храма – у нас не было бы ни единого шанса.

– Значит, Расмус боялся не того, что ты возьмешь свое решение назад, он боялся за маму? – Я уже не знал, что и думать. – Но как же? Если это правда, то почему ты никогда не интересовался, как мы живем?

– Уна стала чужой женой. Это было моим решением. Что бы я по этому поводу ни думал и ни чувствовал, я был не вправе больше вмешиваться в ее жизнь. А вот ты… – Отец махнул рукой, показывая на карточки, рассыпанные по столу, придвинул мне стопку писем: – Ты смотри, смотри… Вряд ли у нас будет возможность поговорить еще раз. Ты ведь не передумаешь?

– Нет. Ты же понимаешь.

– Понимаю, – кивнул отец.

– Прости, – неожиданно искренне попросил я и получил в ответ слабый взмах рукой.

Я молча перебирал снимки и удивлялся – некоторых не было даже в нашем семейном альбоме. Вот Расмус держит меня на руках в Храме Праматери, принеся меня на имянаречение.

– Единственное, о чем я просил его, – это назвать тебя Сайгоном. Мы выбрали это имя вдвоем с Уной, и я боялся, что после всего случившегося она не захочет назвать тебя так, – послышался тихий отцовский голос.

Снимки, снимки, снимки… Вот мы с мамой в парке, катаемся на карусели, а ее светлые волосы спрятаны под платок. Я с мамой, я с Расмусом, вот мы с Терри деремся, вот ведем за руки смешно переставляющего ножки Сибила. Вот я во дворе отцовского дома показываю вслед Найне неприличный жест, а вот я с дядей Эмилем тренируюсь на заднем дворе. На всех этих снимках был я – один или с кем-то, отдыхающий или занимающийся, улыбающийся или хмурый. Я потянулся к письмам, уже зная, что я прочту там. Ровный незнакомый почерк, который подробно рассказывал о каждом месяце моей жизни в тихом поселке со смешным названием Первый, где не селились воины, сменился на летящий и угловатый, рассказывающий о моей жизни в школе.

– Все эти годы, пока ты был маленьким, я не позволял себе ни намека на чувства к тебе или к твоей матери. Любое проявление слабости неминуемо привело бы к тому, что на вас снова обратил бы внимание Храм. Мне все казалось, что, когда ты повзрослеешь, я смогу объяснить, ты поймешь. Но когда я приехал за тобой…

– Погоди, – перебил я его, потому что от воспоминаний о том дне подступила горечь. – Но почему, если все было именно так, говорят о том, что ты не захотел жениться на маме?

– Ты еще не понял? – Отец очень устало потер свой браслет, и я понял, что этот жест я унаследовал от него, а еще вдруг части головоломки сложились.

– Найна?

Отец лишь невесело усмехнулся в ответ.

– Я плохо помню, что происходило после отъезда Уны, я не помню, что я делал, как жил. Не помню того, как решил жениться, возможно, это решение приняли за меня. Даже нашу свадьбу с Найной помню лишь урывками, например, как она бьет меня по лицу и кричит, чтобы я больше никогда не смел называть ее в постели именем иномирянской ведьмы, которая совсем заморочила мне голову. А когда я немного пришел в себя и смог воспринимать окружающую действительность… слух уже оброс подробностями, и бороться с ним было бессмысленно. Впрочем, у Праматери извращенное чувство справедливости – в итоге эта глупая выдумка обернулась против самой Найны. Ее саму стали считать женой проклятого, и жрицы и врачи отказались помочь нам с детьми. Видит Праматерь, я не желал и не желаю Найне зла, я предан ей и забочусь о ее нуждах, я чувствую к ней мучительную привязанность, вызванную браслетом, но я так и не смог забыть твоей матери, Сайгон. Найна всегда это чувствовала и ревновала ужасно, а когда ей сказали, что у нас не будет детей… У нас случилась ужасная ссора – Найна кричала, обвиняла меня в собственном бесплодии, в том, что я загубил ей жизнь. Это был единственный раз, когда я сорвался и проговорился о том, что у меня есть ты. Для Найны это был жестокий удар – узнать, что ее соперница не только счастлива, но и имеет то, чего у нее никогда не будет. А потом Дочери Храма нашли вас. Твоя мать после двойняшек уже не могла иметь детей и была для них бесполезна, а вот ты… Тогда я чудом успел опередить храмовниц и забрать тебя в свой дом. Храмовницы были в бешенстве, но и я уже не был прежним. Мы торговались, как два харепа на Ак-Тепе за стакан тыквенных семечек – мне разрешили признать тебя и оставить в своем доме, но потребовали запретить тебе покидать Кериму. Мне казалось – я победил, но ты ненавидел меня, и эта ненависть была осязаема. Знаешь, сколько раз я, взрослый, сильный мужчина, которого боятся и уважают, воин и глава сильного рода, стоял у дверей твоей спальни и не решался зайти? А потом ты впустил в свой мирок Эмиля, и я умирал от ревности и боли. Мы тогда долго говорили с ним, и Эмиль уговорил меня оставить все, как есть – ненависть помогает достигать цели, а пока ты ненавидел меня – Найна не стала бы тебе вредить.

– Так, значит, воинская школа?.. – начал я.

– Да, это была моя идея, – кивнул отец, – там жрицы Храма не могли тебя достать, а мне с каждым годом все тяжелее было защищать тебя. Мне удалось уговорить Расмуса отправить туда Терри, вы были так дружны в детстве, и я не прогадал.

– Значит, и десятка… – начал закипать я.

– Остынь, – попросил отец, – я сделал все, что было в моих силах, чтобы ты захотел учиться. Дальше ты добился всего сам, и я горжусь тобой.

Мы замолчали, говорить было трудно, слишком много всего недосказанного, недовыясненного накопилось между нами. Оказывается, я совсем не знал человека, который был моим отцом.

– Прости за свадьбу, – неожиданно попросил он шепотом. – Ты так смотрел на нее… Я боялся, что жрицы сломают и твою судьбу, надеялся, что ты будешь счастлив. Кто же знал, что… Краст! Ты – единственное и самое ценное, что у меня осталось от Уны. И вот теперь я теряю тебя, так и не успев толком узнать.

Меня охватило странное опустошение, как будто разом кончились все силы. Я встал, кивнул отцу и, не прощаясь, отправился к двери.

– Ты поможешь? – спросил я, обернувшись у порога.

– Я приду попрощаться, – ответил отец церемониальной фразой, которая сейчас значила и поддержку, и обещание помочь, и то, что он принял мой выбор.

Пока я спускался по лестнице, перед глазами стоял снимок – молодой Эд держит на руках юную Уну, и они улыбаются.

В Таншере лил дождь. Я сидела, обхватив коленки, на подоконнике лестничного окна, том самом, превращенном в помесь дивана с комодом (Тара называла эту конструкцию греденцией). Пристроившись спиной к оконному откосу, куталась в теплую новенькую шаль, подарок Сая, смотрела в окно и хандрила. Пейзаж за окном из-за дождя стал серым, таким же, как мое настроение. Мне стало казаться, что после визита к свекрови в наших отношениях что-то сломалось. Нет, Сай по-прежнему был нежен и внимателен, но… Он словно стал чужим: напряженным, озабоченным, после возвращения домой заперся в своем кабинете, куда очень скоро подтянулись хмурые Терри и Мист, а сегодня с утра вообще уехал, оставив на кровати коротенькую записку о том, что поздно вернется, поверх шикарной шали иссиня-черного цвета, словно переливающейся изнутри крохотными красными и синими искрами. И вот теперь я сидела на подоконнике-греденции и смотрела в окно, отчаянно надеясь увидеть, как машина Сая пробирается к дому. Но машины все не было и не было, и я снова и снова возвращалась мыслями к этому крайне неудачному визиту.