Чтение онлайн

Он вылавливает из сумки невзрачное яблочко. Оно не то что не вымыто, но выглядит так, будто Вашек вытащил его из мешка с углем. Пип смотрит на все это с ужасом и с завистью. Вашек вытер яблоко тоже довольно черной ладонью и объясняет:

— Яблоки у нас хранятся в подвале рядом с коксом. Пустяки. Это очень чистая грязь.

Ярда задумчиво разглядывает его ломоть хлеба с огромным кругом колбасы.

— А ты забыл взять с собой завтрак, да? — спрашивает Вашек и уже готовится поделиться колбасой.

— Нет, нет, — поспешно отказывается Ярда. — Мама всегда кладет мне завтрак в сумку.

Вашек кивает и виртуозно швыряет огрызок яблока через весь класс прямо в корзину, не слишком метко, конечно. На стене, куда угодил огрызок, красуется заметное пятно.

— Пустяки, — снова успокаивает всех Вашек.

У Пипа такое впечатление, будто в семье Фиаловых это повторяют часто. Может, Вашек так сказал бы, даже если бы за ним гнался слон. Впрочем, и в саду у Фиаловых слон наверняка чувствовал бы себя как дома. Это не сад, а настоящие джунгли. Наверное, Вашекова мама время от времени говорит своим ближним: «С этим садом надо бы что-нибудь сделать», но пан профессор Фиала только отмахивается: «Пустяки. Лучше пойдем порешаем уравнения». Когда у Вашека родители забывают подписать тетради, он говорит: «А мама решала задачи», или: «А мама доделывала статью», давая учителю понять, что все в порядке и ничего страшного не произошло. И правда, обычно ничего страшного не происходит, учитель принимает объяснение. Пипу тоже очень хотелось бы научиться так небрежно говорить: «Ничего, пустяки». Даже больше, чем хорошо прыгать через козла. Но если мама не забывает давать Ярде завтрак, то, значит, он забывает его съедать. Сидит за партой, растягивает свои спортивные брюки, а сейчас снова невольно бросил взгляд на Вашекову колбасу, от которой почти ничего не осталось.

— И все-таки ты забыл хлеб дома, — говорит Пип. Он спокойно отдал бы Ярде свой завтрак. Мама ведь опять рассердится, если он все не съест.

— Не суйся не в свои дела, — отвечает Ярда и потихоньку вынимает из ранца что-то завернутое в газету.

Газета не выглядит свежей, из такой не почерпнешь последних новостей. И хлеб тоже не первой свежести. Пип мог бы дать голову на отсечение, что эту краюху он уже видал. И даже не один раз. Ярда ее очень бережет. Чтобы всем было ясно, что его мама тоже не забывает о завтраках.

Учительница Беранкова в хорошем настроении и интересуется личными делами учеников.

— Ну как, Павел, нашелся велосипед?

— Не нашелся, — отвечает Павел и помимо своей воли шмыгает носом. Это тебе не пустяк — потерять велосипед, из-за которого отец отказался от новых спортивных ботинок.

Беранкову это растрогало.

— Не расстраивайся, Павел, — утешает она, к его великой радости, и при этом бросает испепеляющий взгляд на Ярду, который в смущении утирает нос рукавом. И добавляет с грозной уверенностью: — Этот велосипед найдется.

Иногда мы с Данкой размышляем о воспитании своих детей. Может, это так, пустые все разговоры, и ни к чему оно не приводит. Воспитание, я имею в виду. Потому что если вам кто-то постоянно твердит, что такое хорошо, обычно после этого хорошо вести себя неохота.

А иногда вам то же самое самостоятельно придет в голову, и вы сами все сделаете с большим удовольствием. Несмотря на то что вам никто ничего не говорил — а может, именно поэтому? И как раз тем вещам, которые больше всего необходимы человеку, — его никто не научит. Вот, например, гимнастика. Данке это просто, а мы с Пипом — неумехи, и ни один человек на свете нас гимнастике не научит. Для Пипа быть неловким — очень плохо, потому что он мальчик. И для меня тоже плохо — потому что я толстуха. Когда у меня не выходит лазанье по канату (то есть из урока в урок, всякий раз не выходит), физкультурница говорит: «Да и можно ли поднять наверх этакую кучу сала?» Эта ее фраза прямо застряла у меня в голове и неразрывно связана с этим канатом. Теперь-то я уже к ней привыкла, но сначала очень удивлялась. У нас дома не говорят толстякам, что они толстые, так же как никто не указал бы хромому на то, что он хромает. Если в талии у вас немножко больше сантиметров, чем вам хотелось бы, если вы мучаетесь с математикой или носите несколько странную юбку — вам у нас бояться нечего. У нас, ручаюсь, никогда не заведут разговора ни о толщине, ни о юбках, ни о математике. Просто-напросто обо всем, что кому-либо из нас неприятно и может испортить настроение, у нас говорить не принято. «Когда в этом нет особенной нужды», — замечает при этом наша Данка.

Но откуда, скажем, знает Ярда, что, лучше маму выгораживать и не выдавать, что она не дает ему с собой завтраков?

Наверняка его этому никто не учил — а может, именно оттого? А что ему об этом никто не говорил — я голову даю на отсечение, потому что большинство людей о таких вещах чаще всего не имеет представления. Это я уж давно поняла. Знаете, что такие люди сказали бы о Ярде? Что у него не все дома.

Воспитание — это такая проблема!

— Ребята, пойдемте гулять по первому этажу, как будто это нам позволено, вот будет здорово! — предлагает Ярда на большой перемене.

— Хотел бы я знать, что тут здорового, — ворчит Вашек. — Там такая же скучища, как и наверху. А вот если встретится Барашек, тогда ты услышишь здоровый визг.

Это всех убеждает. Предложение Ярды ни у кого не вызывает ни малейшего интереса.

— Да ну, пошли, — все еще канючит он.

Только никто его не слушает. Один Пип. «Почему же он это предложил?» — раздумывает он. И вдруг ему все становится ясно.

— А-га, слышите нашу букашку?

Но на этот раз непогрешимый Вашек ошибается, и Пип это сразу сообразил. Высокий срывающийся голос принадлежит не Беранковой — Ярда это понимает тоже.

— По-вашему, всякому можно на нас плевать, да только шибко ошибаетесь, пани директорша! Посылайте в исправилку кого хотите, в этой школе полно таких, кому исправилка ох как бы пригодилась, я и сама могу кого хочешь назвать, если понадобится. Да только у этих детей всякие такие родичи, что им все можно, да?

— Сейчас не об этом речь, пани, вы меня не поняли, никто его никуда не посылает, но наша обязанность — предупредить вас.

Директрису из-за дверей не слишком отчетливо слышно, зато голос ее собеседницы слышен очень хорошо.

— А, ладно! Посылайте его в исправилку. Да только сперва уговорите. Вот и все дела!

Вслед за последним ее словом раздается пронзительный звонок, как будто пани Комарекова сама позвонила в знак того, что высказалась, — и баста. Теперь уже всякому ясно, о чем идет речь в учительской.

— Смотри-ка, Ярда, мамаша у тебя детективы почитывает, а? Ух, как она во всем разбирается, да? — одобрительно произносит Тонда.

Ярда бросается на него с кулаками, но Тонда без малейшего усилия скручивает ему руки и спокойно держит в двух шагах от себя. Мальчишки смеются.

— Не бей слабого, — благородно вступается Катя.

Ярда начинает вырываться, но эти попытки ни к чему не приводят.

— Отпусти его, — просит Андула. — А ты чего разошелся, Ярда? Моя мама тоже любит читать детективы, и чего тут такого?

Тонда отпускает Ярду, но тот набрасывается с кулаками на Андулу.

— Перестань! — кричит он.

— Перестань! — в бешенстве подхватывает Беранкова, которая идет по коридору, одной рукой указывая на двери класса, где они уже должны были бы сидеть за партами, а другой снимая очки, чтобы получше разглядеть Ярду.

— Где это ты услыхал, Комарек? Кто это учил тебя так разговаривать? Ты что — готтентот? И вообще — что здесь происходит? Разве звонок не для вас прозвенел?

Учительница загоняет их в класс, но Андула, которая никогда не забывает высказать свою мысль до конца, добавляет: