Тройная медь
Шрифт:
— Ну и что?
— Ничего. Только один вопрос. Вы, товарищ Полынов, много ездили по стране, видели стройки, заводы, тружеников полей, а скажите-ка, товарищ Полынов, видели ли вы среди них дочь или сына министра, или заслуженного артиста, или академика? Не видели. И я не видел. Поэтому и советую тебе, завязывай ты эту историю. Не на блины же она тебя приезжала звать?
— Не на блины.
— То-то и оно… Они тебе жить все равно не дадут. Как говорится, с чужого возу, хоть в грязь, а — вон.
Конечно, и Чекулаев и Ирина Сергеевна были, возможно, и правы, но стоило Федору вспомнить Аленино лицо, пристальную нежность ее взгляда, как слова счастья начинали игру в его душе; «милая» гналось за другими — «радость моя», «девочка синеглазая», «солнышко»… Они будто в салочки играли. И самое легкое и резвое среди них было: «люблю тебя»; оно то догоняло другие слова и мысли, то беспечно убегало от них, то настигало вновь… И ничего не мог он с собой поделать — сидел под мартовским солнцем на ящиках с суппортами и улыбался.
— Что, будущий бригадир, солнечные ванны принимаем? — проходя, окликнул его Василий Гаврилович.
Незначимость вопроса показалась сейчас Федору обидной, он молча спрыгнул на асфальт и пошел в цех впереди старшего мастера.
«Вот как занесся человек, — подумал Василий Гаврилович. — Эти медные трубы похвал и премий и не таким голову кружили…»
Обидно, что и просто пригрозить Полынову как следует нельзя, не только потому, что Федор физически очень силен и даже преданные Бабурину парни не решились бы к нему подступиться, но главным образом потому, что не было в этом смысла. Именно Полынова считал Василий Гаврилович носителем той силы, которая тащила всех к переменам. Однако признавать неодолимость этой силы Василий Гаврилович не желал хотя бы из гордости. И эта-то гордость, не говоря уж о чисто практическом расчете, заставляла его думать о борьбе и жаждать ее…
Он смотрел в широкую спину Федора со смешанным чувством глубокой неприязни и неутолимой зависти к его молодости, энергии…
«Погоди, — шептал он, вслед за Полыновым входя в цех. — Еще не вечер… Есть еще у нас козыри на руках…»
Глава шестая
Где-то в середине лекции массивная дверь справа от кафедры приоткрылась, и Андрей, оторвавшись от конспекта, увидел такое знакомое, но в то же время чем-то чужеватое лицо.
Отец!
Ах, сколько он думал о нем эти два месяца, как страдал, тоскуя и боясь за него и за себя! И ни письма, ни телефонного звонка; а звонить первому было страшновато…
Лекцию слушал весь курс, и почти сто человек повернулись на звук открывшейся двери…
Отец! Кровь бросилась Андрею в лицо, и он встал, прежде чем, отыскав взглядом сына среди других, отец поманил его взмахом руки и улыбкой и преподаватель, недовольно кивнув, разрешил выйти. Хорошо, что Андрей сидел у прохода, и никто кажется, не видел его лица, когда он, наклонив голову, торопливо спускался по ступенькам амфитеатра… Как ни глупо, но первой мыслью было: отбежал от следствия и хочет, чтобы Андрей его спрятал.
Они пошли рядом по рекреации. На дубовом диване сидела молодая женщина, одетая со вкусом и модно, но слишком старательно со вкусом и модно… И кольца на ее пальцах, и серьги, и кулон, всего было много, так что Андрей невольно вгляделся: золото ли? В последнее время само сознание того, что у него много денег, заставляло его присматриваться к самым разнообразным вещам получалось что-то вроде игры в оценку стоимости вещи и целесообразности ее приобретения… Золото, похоже, было золотом, и камни, кажется, не искусственные, но женщина явно не имела никакого отношения к факультету, и Андрей не мог быть с ней знаком. Между тем он успел перехватить ее взгляд и ему показалось, она смотрела на него с отцом как на давних знакомых…
Он покосился на отца… Ах, вот! Эти-то пошли усики и делали его лицо чужим. Неужели отец относится к тому сорту недалеких и слабых людей, которые, попав в трудную ситуацию, надеются избежать ее, меняя суеверно внешность?..
— Случилось что-нибудь, папа? — спросил с стараясь быть спокойным.
— Все нормально! — бодро ответил отец. — А если и случилось, то только хорошее. Броня крепка и танки наши быстры! — Он обхватил его крепко за плечи и, дохнув вином, шепнул весело в самое ухо: — Пронесло! Нам надо с тобой поговорить, сказал он громко. — Хочешь, поедем, посидим где-нибудь?
— Рад бы, но у меня лекция, — ответил Андрей, ожесточаясь из-за его настроения, вспоминая все страхи за отца и за свое будущее. — Если хочешь, подожди у меня, я потом сразу зайду.
Он отдал отцу ключи от своей комнаты в общежитии и кивнул ему. Молодая женщина, на которую Андрей обратил внимание, едва он прошел, встала, и, обернувшись, он увидел, как она направилась к лифтам. И это ее покачивание бедрами и кольца и серьги на мгновение связались в его сознании с пошлыми усиками отца… Андрей вернулся в аудиторию, но ему уже трудно было сосредоточиться на том, что говорил лектор. Одно вертелось на уме: зачем приехал отец? И чем больше он размышлял, тем отчетливее понимал: отец приехал за деньгами…
Андрей так сжился с этими деньгами, они давали возможность строить такие планы. И на первом месте, конечно, женитьба на Ивлевой. Да что женитьба! Сама мысль о наличии больших денег открывала ему какую-то внутреннюю свободу, независимость от окружающего мира… И теперь он ругал себя за то, что дал отцу ключи от комнаты. Конечно, учебник истории, куда были спрятаны сберегательные книжки, лежал не особенно на виду, и оставалось надеяться, что отец не возьмет его в руки, но неприятно зависеть от случайностей. И Андрей торопил время, желая быстрее попасть к себе в комнату…
Существовала еще одна загвоздка: он рискнул и снял с одной из книжек пятьсот рублей на мелкие расходы. Отец мог спросить, зачем он это сделал… Придумывая достоверное объяснение, Андрей наткнулся на здравую мысль: не обязан он отчитываться пёред отцом; ведь отец не на хранение отдавал ему деньги, а просто отдал, и все! Он прекрасно помнил каждое слово отца в тот день. Отец сказал: «Деньги не особо большие. У каждого порядочного комбайнера на книжке не меньше. Так что очень уж не транжирь». Раз он так сказал, значит, это его, Андрея, деньги, и он вправе распоряжаться ими, как ему заблагорассудится. Вмиг отлегло от сердца, и, когда лекция кончилась, он сразу не пошел в общежитие. Андрей спустился на первый этаж, решив пообедать в профессорской столовой. И, стоя в очереди в кассу и сидя за столом в ожидании официантки, он придумывал, как скажет отцу, если тот действительно приехал за деньгами, что не отдаст их ему. Как сказать это человеку, которого он любил и… любит? Конечно, любит!.. Объяснять свои страхи? Нет. Это выглядит наивно, даже как-то жалко. Но надо было решать, и он вспомнил молодую женщину, ее кольца и серьги… «А если она приехала с отцом?!»
Он предполагал, что у отца есть любовницы. Во всяком случае однажды, когда отец позвал его на банкет в «Славянский базар», там была молоденькая, чуть постарше самого Андрея, девушка, пришедшая одна. Отец сидел с ней рядом. Танцевал… И Андрей решил, что у нее с отцом близкие отношения. Но тогда это казалось ему справедливым или, во всяком случае, извинительным. Мать, болезненная, рано увядшая женщина, была всего на год моложе отца, и Андрей понимал, отец сохраняет с ней отношения из-за нежелательности для себя, как и для всякого ответственного лица, развода… Но сейчас мысль о том, что молодая женщина может быть любовницей отца, вызывала у него совсем иные чувства. Унизительно было думать о деньгах — о своих деньгах! — как о чем-то потерянном из-за этой… И сразу вывернулось слово: «шлюхи».