Трудные дети и трудные взрослые: Книга для учителя
Шрифт:
– Покормлю. И займу. В последний раз. Сама учись экономить.
Соседка поела и деньги взяла, а все равно обиделась, почти месяц с Зарёй не разговаривала. Но долг постепенно отдала и больше не занимала.
В сентябре, это когда и я уже был в колонии, помню, Заря жаловалась на то, что из сушилки на этаже пропадает одежда. Кто мог воровать? Думали, разумеется, на Миледину. Но та клялась, что не брала, несколько раз повторила Надежде Викторовне: «Поймаю воровку!» Заря ей поверила:
– Я тебе помогу, – решила.
И помогла. Воровкой оказалась внешне благопристойная девушка, которая ни в колонии не была, ни на учете в милиции никогда не состояла. Но чего эта поимка стоила Заре! Сколько нервов! Я хорошо помню приходы ее на работу мрачной, уставшей и невыспавшейся. А ведь будни в колонии до предела напряженные, требуют от человека полной отдачи сил, которых у него не будет, если не отдохнуть как следует. Но игра стоила свеч. Миледина ведь была оправдана.
Автобус остановился на конечной, и последние пассажиры покидали салон.
Вышли и мы. Перед КП колонии (это в ста метрах от конечной остановки) Заря призналась:
– А вообще, знаете, буду жалеть об общежитии. Привыкла очень...
Разубеждать Надежду Викторовну я не стал. А как только зашли на КП, оба вовсе забыли о разговоре, о новой квартире Зари и всем остальном, что было за пределами колонии.
4
Дежурный офицер, пригласив в свою комнату, сообщила о происшествии, виновником которого было шестое отделение.
– Коллективный невыход на зарядку – это грубейшее нарушение режима, – возмущенно сообщала дежурный помощник начальника колонии, – Я уже записала в рапорт и теперь вас прошу принять срочные и безотлагательные меры.
Прежде чем принять меры, мы решили основательно во всем разобраться. Но чем больше узнавали мы об утреннем происшествии, тем больше возникало сомнений: ЧП ли это? Ровно в шесть, как обычно, зазвенел громко звонок побудки. Но по воскресеньям он должен звучать в семь. Шумарина потянулась к настенным часам, которые имеются в каждой комнате, убедившись, что еще только шесть, махнула девчатам рукой.
– Спим еще час, – распорядилась председатель. – Ошибка.
Гукова лишь чертыхнулась матерно и перевернулась на другой бок.
Спустя несколько минут – второй звонок. Длиннее и пронзительнее.
– Что за чушь? – воскликнула недовольно Чичетка. – Кто шутит?
– Морду такому шутнику выправить бы об стенку, – подала со своей кровати реплику Гукова.
Председатель отделения молча подхватилась, оделась и пошла к дежурному помощнику начальника колонии выяснять. Та показала ей свои наручные часы – десять минут восьмого.
– У вас неправильно. Откуда столько? – спросила изумленная Шумарина.
– Сколько есть, – ответила офицер. – Поднимай, Неля, отделение. Опоздаете на зарядку – будете в рапорте!
– Да что рапорт! Чуть что – рапорт! Объясните, в чем дело?
– Ты забыла разве о переводе часов на летнее время?
– Забыла... – Шумарина задумалась. И вдруг, подняв голову, сверкнула глазами. – Но почему отбой давался по-прежнему? Почему не сделали на час раньше? Мы что, «лошарики»? Страдать, недосыпать из-за этого!
Дежурный офицер вспыхнула.
– А вот за грубость, пререкания, несоблюдение режима записываю вас в рапорт.
– Пишите!
Шестое отделение продолжало «спать». Не удалось выставить их из комнаты ни дежурным КВП, пи сержантам-контролерам. Это уже было ЧП. Дежурный офицер позвонила домой начальнику колонии, замполиту и в общежитие воспитателю Заре. Только Надежде Викторовне не дозвонились, она уже была в дороге на работу.
Полдня прошло у нас с Зарей в нервном напряжении – разбирали происшествие, которое лишь с большой натяжкой можно было назвать чрезвычайным. Конечно, воспитанницы виноваты в том, что не подчинились распоряжению дежурного офицера. Но ведь первичная вина была за офицером. Это она не выполнила своевременно требование о переводе часов на летнее время. Настроение у всех было подавленное, а у меня особенно мерзкое. И лишь после обеда, когда почтальон принесла письма, оно приподнялось. Среди других было и письмо от Кузовлевой. Она сообщала, что в ближайшее время собирается к нам в гости, с оптимизмом делилась своими сегодняшними буднями и планами на завтрашний день, не забыла вложить в конверт и красочную открытку: нас с Надеждой Викторовной, а также всех воспитанниц, которые к тому времени освободятся, Татьяна приглашала на свадьбу.
5
В понедельник сразу после оперативки – приемная комиссия. Нескольких осужденных, у которых закончился срок пребывания в карантине, необходимо распределить по отделениям.
Порог кабинета начальника колонии переступает осужденная Ротарева. Высокая, широкоплечая, мужеподобная девушка, четырнадцати лет. Мне удается заглянуть на миг в ее глаза – я отшатнулся. Дикие, любого способные испугать своей опустошенностью глаза. Дина Владимировна читает вслух строчки из приговора суда, и слова ее, как камни, падают на сердце: «Привязали потерпевшую к дереву... Издевались... Перегрызли зубами вены... Убедившись в смерти потерпевшей, сбросили ее в колодец...»
Все в комнате молчат, потому что жутко. Тишину нарушает Васильченко.
– Как можно? За пятнадцать рублей убить человека? Откуда столько жестокости? – дрогнувшим голосом спрашивает Дина Владимировна. – Ты хоть понимаешь, что наделала?
– Я виновата, неправильно поступила, – говорит Ротарева .
– Неправильно?! – воскликнула Дина Владимировна. – Ты говоришь: неправильно?! – Овладев собой, она повернулась к Марине Дмитриевне Бондарчук, завучу школы: – Вы уже просмотрели ее дело, в какой класс оформим?
– В восьмой, – решила завуч.
– Пусть так, в восьмой, – согласилась начальник колонии. – В пятое отделение ее, значит. Все, иди, Ротарева , иди...
Но та стоит, переступает с ноги на ногу.
– Что у тебя еще?
– Спросить вас хочу, – мнется осужденная. – Если буду положительно ce6я вести и хорошо учиться в школе, будет надежда остаться в вашей колонии после восемнадцати лет и освободиться условно-досрочно?
Васильченко еще больше потемнела лицом.
– Ты, Ротарева, осуждена к девяти годам, как считаешь, закон справедлив?..
Она молчит. Потом поворачивается и так же молча выходит. У меня на душе вдвойне тяжело. И от сознания преступления, которое совершила эта девушка-подросток, и оттого, что думает она сейчас только о себе, только о благах для себя.
Второй заходит Надя Кроленко. Начальник колонии зачитывает строчки из личного дела, и каждый облегченно вздыхает – у этой квартирная кража. Все в жизни познается в сравнении. У Кроленко тоже преступление, но какая пропасть между девушкой, захотевшей иметь магнитофон, скажем, такой, как у ее подруги Аленки, и Ротаревой.