Чтение онлайн

Собеседница, очевидно, физиономистка. Она пытливо и напряженно всматривается в мое лицо, пытаясь угадать, мог ли разгуливать по московским ресторанам, забыв спьяну, сколько раз и каких «метелок» приглашал танцевать. А быть может, и не только танцевать...

Неожиданно для себя я решаю сыграть в «поддавки», и все сразу «вспоминаю»:

– Вот как, так значит та рыжая это ты была? – спрашиваю так, вроде бы всю жизнь мечтал об этой встрече. И это – вместо ожидаемой морали... На лице Хмельниковой полное разочарование.

– Я рыжая? Да вы что, спятили? Да и не была я никогда в Москве.

– Я тоже.

Поняв, что попала впросак, она как за спасательный круг хватается за, очевидно выработанный на допросах у следователей-мужчин, способ самозащиты, – еще больше оголяет коленки и улыбается дерзко:

– Что это вы?.. Так...

– А как надо?

Я резко и весьма неожиданно для собеседницы выхожу из-за стола, долго стою спиной к ней, глядя за окно.

– Знаешь что, милая, – говорю устало, – я не хочу больше разговаривать с тобой и видеть тебя не хочу. У меня трудная профессия. И не так много сил, чтобы развлекать кого-то баснями о встречах с какими-то «метелками» в ресторанах. Я могу пытаться помогать вам, оступившимся, но лишь тем, кто хочет моей помощи. Ты – не хочешь. Ты – свободна. Можешь идти, – заканчиваю свою короткую речь жестко и достаточно холодно.

Тягостная пауза длится недолго, но я чувствую, что подчиняться моему требованию она не собирается.

– Ты свободна. Иди! – повторяю настойчиво, почти требовательно.

Она сидит, словно закаменела, и я убеждаюсь в этом, повернувшись к ней лицом.

– Скажите, – начинает робко, – это правда, что пишете книгу о нашем отделении? И сейчас запишете в блокнот все, что наговорила вам про ресторан и «метелок»?

Я снова занимаю место за столом.

– Отдельные фразы, обороты речи, которые потом будет трудно воспроизвести по памяти, записываю. О ресторане, «метелках» и так запомню.

– Вы и обо мне напишете?..

Улыбка у Хмельниковой во весь рот. А в зрачках беспокойство бегает.

– О тебе обязательно! Ты у нас прямо персонаж для боевика. Такой агрессивной еще у нас не было. Твоя персона, уверен, наверняка вызовет у читателя отвращение.

– ...Что я подлюга, убийца, извожу ментов, издеваюсь над девками в отделении? – роняет Оксана сквозь стиснутые зубы.

– Вот именно.

– Это же все будут читать, божечки! А если я сегодня, сейчас войду в актив и стану хорошей? Как писать тогда будете?

– Придется так и написать, – говорю я, выражая сожаление.

– А если я действительно положительной стану – поверите?

– Поверю.

– После всего, что было?

– А что было?

Я и сам позже удивлялся, как быстро удалось сбить с Хмельниковой первую спесь. Расположить ее к искреннему, без прежних ужимок и коленок, рассказу о пережитом.

7

– Колония в Томске совсем не похожа на мелитопольскую. Большая! Божечки, четыре отряда! И Хозяин там мужчина, подполковник. Иваном Генриховичем зовут. Меня как привезли, переодели, воспитатель Зимина пришла. «И откуда ты, деточка, такая интеллигентная?» – спрашивает. Это потому, что баню я их обложила всеми матерщинными словами, которые в тюрьме и на этапе выучила. Да разве можно тот свинюшник баней назвать, божечки!

На второй день я во дворике прогуливалась, на облака через колючую проволоку смотрела. Только воздуха вдохнула, а тут опять Зимина идет, божечки.

– Заходи в камеру, – говорит.

Я упираюсь.

– Еще час не прошел, – спокойненько так ей отвечаю.

– Откуда знаешь? Дома под заборами валялась, потеряла, небось, счет времени.

Ну, я ей ответила... Отсидела, правда, десять суток в дизо, но потом – какая радость – передали меня Цветочку. Божечки, это же совсем другой человек – воспитатель Цветкова. В дизо я песни с девками этапные пела – назло Зиминой. На лампочку за компанию выла. От прогулки отказывалась. А когда дежурный силой поволок, за руку его укусила. Контролер озверел.

– Тронешь пальцем, – на всякий случай его предупредила, – скажу Хозяину, что изнасиловать пытался.

Божечки, поверил. Не дал воли кулакам. Позвал другого контролера, связали мне руки в локтях – знаете, как больно! – и затянули в одиночку. А я случайно лезвие нашла, чьей-то доброй рукой спрятанное, веревку перерезала. Пришел этот хмырь, дежурный, а я как завизжу, как брошусь на него, чуть глаза не повыдирала. Он отскочил, и я увидела впервые Цветкову. Пожилая женщина, внимательная, вежливая.

Только успела познакомиться с Цветочком – решили меня отправить на «психушку». Классная получилась прогулка. В поезде прокатилась до Рыбинска, а две недели в больнице проспала. Не курила, с врачами не ругалась – не хотелось, чтобы опять в локтях руки за спиной связывали, а это правда очень больно. Да и зацепаться лень было: питание усиленное – я же малолетка. Вот только молоко кипяченое... Шкурки плавают. Не могу я, тошнит. Божечки, за что такая мука! Отказываться решила – в рот силой вливают. Сорвалась я. В изолятор попала. А там девки блатные две... Накурились мы. Дым коромыслом. Толпа санитаров врывается.

– Живо встать!

Кого они на понт берут, божечки!

– Где шмаливо взяли?

– С собой привезли.

– Вас не шмонали?

Я – ему:

– Из ума выжил, старый?

Он меня по руке ударил.

– Сигареты на базу! – заорал, протягивая ладонь.

Я же ему спокойненько:

– У них своя база – мой карман. Достала – курю. Пронесла – не обшманали, теперь катитесь.

Не захотели иметь со мной дело и в «психушке». Отправили назад в Томск, божечки! Цветочек меня встретила, душу растопила, красивые речи повела. Можно в электроцеху гирлянды для елки собирать. Или коробки для карандашей в картонажном. Есть еще цех резиновых деталей, есть швейный... Я обещала подумать.

Чтобы не подводить Цветочка, согласилась на стройке помогать. Там «химики» вкалывали. С мужиками интереснее, как-никак. Да и сигаретами угостят... Засекли меня – выперли со стройки. В швейку определили. Сорвалась. Примкнула с Иркой к «столовским» на месяц. Взяла под ответственность холодильный цех, чтобы поближе к мясу, понимаете? Наелась я, божечки, как не лопну. А тут еще мыть надо. Позвала уборщицу из зала:

– Вера, помой. Я тебе пачку сигарет дам.

– Хорошо.

Ну я и укатила в отряд. Лежу. Хабаровск вспоминаю. Жизнь свободную. А тут Ирка влетает.

– Скорее в столовую. Поварша зовет.

– Да пошла она!

– Надо, Оксана, что-то стряслось. Паленым воняет из холодильного.

У меня все и оборвалось.

Бежим. С ног всех сшибаем. Поварша зверем встречает на пороге.

– Ты рубильник трогала?

Рубильник у нас в коридоре.

– На кой он мне! – сказала я.

Открываем мы дверь в цех... Божечки! Верка лежит вся обуглившаяся. Да за что же это ей такая смерть!

– Ты что! – кричу на поваршу. – Ты зачем дверь в холодильный заперла, когда уходила? – И норовлю двумя пальцами в беньки ее паршивые поцелить.