Трудный месяц май
Шрифт:
«Жили же люди с пятью падежами! — про себя позавидовал Антон. — Все-таки на один меньше зубрить…»
— «Долго странствовал Предложный по разным странам, многому научился, поумневшим домой воротился. Сжалились над ним братья Падежи, опять приняли. Только условие поставили: придумать для себя определенные окончания во всех склонениях и больше не предлагать чего не следует…»
«Вот это правильно», — мысленно отметил Антон и, обернувшись, подмигнул Алене: молодчина, мол. Та и не заметила — волновалась. Всему классу ведь сочинение ее читали.
— «И придумал Предложный падеж окончания. Да не простые. В первом склонении окончание Е; но если слово оканчивается на ИЯ, то — И. Во втором склонении тоже Е, но опять же, если слово оканчивается на ИЕ или на ИЙ, то писать не Е, а И. Зато в третьем склонении всегда окончание И.
Опять намудрил младший брат, но старшие промолчали».
«А мы с тех пор и мучаемся, — вздохнул Антон. — Зубрим, когда Е, когда И писать». Он попробовал вспомнить правила и вдруг, к собственному удивлению, обнаружил, что сейчас, выслушав сказку, сразу запомнил их.
Написал бы кто-нибудь всю грамматику, как сказку! Алену попросить надо… Но тут радостно прозвенел звонок, и Антон, мгновенно забыв о добрых и похвальных намерениях, первым выскочил из класса. Только и успел крикнуть:
— Ростик, за мной!
Ростик тоже наблюдал за бульдозером, солдатом и Барбосом; задерживаться не стал, выбежал следом.
Барбос, на правах первооткрывателя, отгонял малышню:
— Близко не подходить! Минировано.
Разве такими словами отпугнешь? Еще сильнее захотелось ближе подойти. Можно бы в обход двинуть, да времени в обрез — перемена короткая.
— Чего ты, — миролюбиво сказал Антон, — посмотреть нельзя!
— А вот и нельзя!
Барбос резко качнул головой, и желтые облезлые наушники смешно мотнулись из стороны в сторону. Антон не выдержал…
— Посмейся мне еще! — пригрозил Барбос. — В два счета в милицию отведу!
Сказал тоже — в милицию! Самого через день-два водят к старшему лейтенанту Осипову, дяде Армену.
Замечательный, дядька! Только оружие и боеприпасы отбирает. И откуда он дознается, у кого что есть? Уж как Антон надежно схоронил противотанковую мину, ни одна живая душа не знала, а старший лейтенант выведал. Пришел в школу, отозвал в сторонку и тихо так, по-свойски попросил: «Пошли, Антоша, мину твою саперам передадим».
Откажешь? Передали… Старшему лейтенанту Январеву. Из рук в руки. Благодарности не было, но отцу Январев обещал не говорить. И на том спасибо.
— Сам не попадись! — дерзко ответил Антон.
Барбос с сожалением посмотрел на окна учительской и еще глубже засунул руки в карманы.
— Ладненько, — процедил он, — попадешься еще. В другом месте.
Солдат размеренно водил миноискателем. Окажется под землей металл — сразу сигнал в ушах. Только слишком много всякого металла в иришской земле. Вот и сейчас: копнули осторожно лопаткой, а там не мина, не бомба, а ржавая банка из-под оружейного масла…
И опять замер солдат…
Что на этот раз обнаружил миноискатель, узнать не довелось, затрезвонил школьный звонок.
В коридорах тихо, все за партами, а учительницы все еще не было. Мальчишки, которые сидели у окон, глядели, что делается на улице. Там ничего не делалось. Солдат-сапер воткнул в землю длинный стальной штырь с красной угрожающей табличкой «МИНЫ», и работа остановилась.
— Опять что-то нашли! — возбужденно сказал Ростик.
Антон ничего не ответил. Во-первых, и так ясно, во-вторых, этого следовало ожидать: Барбос — верная примета!
Теперь уже весь класс прилип к окнам. Девчонки — пора бы и привыкнуть к таким вещам! — деланно повизгивали: «Ах, что теперь будет!» А ничего, закончится школьный день, опустеет двор, подъедет военный грузовик с флажками по бортам, и увезут мины за город, подрывать.
Пока же бульдозерист запустил двигатель, поднял блестящий ножище и затарахтел куда-то на другой, уже обезвреженный участок. На минном поле работать нельзя, а без дола стоять тоже никакого резона.
Так вот и начинается в Иришах каждый дом. Не земля, а пирог с толовой начинкой!
Антон вплотную придвинулся к Ростику и шепнул в ухо: «Ракета». Затем подал условный сигнал Алене. Друзья отошли от окна и уселись рядышком.
— Видели?
Ростик пожал плечами: разумеется!
— Надо действовать, — хмуро произнес Антон и почесал кончик носа.
— А как? — спросила Алена.
— Вчера… — начал Антон и смолк.
Вошла Светлана Васильевна. Глаза красные, влажные. Плакала, что ли?
Ребята с шумом и грохотом разбежались по местам, но учительница даже замечания никому не сделала, подождала, когда все усядутся, промокнула нос платочком и сказала дрожащим голосом:
— Сегодня… сейчас… не стало Марии Петровны.
Никто сразу и не понял ее. Как это не стало? Уехала куда-нибудь?
Вдруг за спиной Антона кто-то громко всхлипнул. Антон оглянулся: Алена. Плачет, уткнулась в раскрытую книгу и плачет. В классе поднялся рев.
Учительница пыталась успокоить ребят, но у нее у самой слезы по щекам текли. И может быть, и поэтому Антон возненавидел Светлану Васильевну. Чего она-то рыдает? Ей-то что их Марь Петровна! С первого класса, с первого звонка учила она Антона. И Ростика, и Алену — всех. Учила, радовалась, горевала… Да, доставалось ей кое от кого. Наверное, горести эти и надорвали здоровье…
И Антон тоже в этом виноват. Как она переживала, когда у него противотанковую мину нашли! Просто-таки говорить не могла: «А если бы!.. А если бы…» И дальше не может, только за сердце рукой держится.
Если и плакать кому, так Антону, но слез не было, только пересохло в горле.
Марь Петровна… Самая хорошая, самая добрая, самая умная на свете. Скольких людей она выучила! Директор нынешний и тот когда-то учился у Марь Петровны. И в войну делала она свое дело. Вокруг война шла, а она ребятишек учила в партизанской лесной землянке. Такое пережила, а теперь вдруг умерла… Где же справедливость на белом свете?!
С этой, Светланой Васильевной, ничего ведь не случилось. Так чего же она-то слезы проливает?