Чтение онлайн

С мужиками на пожаре был Егор Веретенников. Чёрный от копоти и дыма, он заливал огонь вместе со всеми. «Отчего же он меня не поджёг? Ведь с меня мог начать!. А может, завтра и меня вот так», — думал он.

— И что только деется-то, господи, что деется! — ныл в толпе всё тот же скрипучий голос.

…Пожар потушили лишь к ночи. Искали Селивёрста. Приехали из Кочкина милиционеры. И как же удивился Егор, когда ночью они явились с обыском к нему.

— Знакомая изба, один из неё уж убегал, — сказал маленький милиционер с быстрыми глазами. — Ну, говори, хозяин: где ты его спрятал?

— Я бы его в тюрьму упрятал, а вы вот выпустили! — хмуро ответил Егор.

Он приписал этот обыск злой воле Григория. «И чего Гришка на меня понёс? Ну дал мне бог родню. С одного боку Сапожков, а с другого Волковы». К какому-то боку надо прибиваться… Но к какому? К Волкову он сам не пойдёт. А Сапожков его разве примет? Был бы жив Дмитрии Мотыльков, Егор сходил бы к нему посоветоваться. «Митрий был мужик рассудительный, спокойный, мог понять человека», — думал Веретенников, противопоставляя Мотылькова Григорию. Но тут Егору опять пришли на ум эти малопонятные слова, сказанные ему когда-то Мотыльковым: «кулацкая тенденция».

После обыска Егор порешил сам с собой, что, видно, житья ему в Крутихе не будет. И из-за чего всё началось? Неужели Генка действительно убийца Мотылькова? Уж если бы Генка каким-нибудь образом оказался здесь, Егор бы его обо всём сам допросил. Но Генка был далеко.

Весной и летом тысяча девятьсот двадцать девятого года по всей линии Забайкальской железной дороги шёл ремонт путей. Меняли шпалы, подсыпали полотно. На всём протяжении её от Иркутска до Владивостока в разных местах работали группы рабочих — в зимних шапках и в фуражках, в крестьянских рубахах, в ичигах с оборками — мягкой обуви, которую постоянно носят забайкальцы. Когда подходил поезд, рабочие, посторонившись, стояли, опершись на ломы и лопаты, смотрели на медленно двигавшиеся вагоны, потом снова принимались за дело. Можно было и не быть большим знатоком лиц и одежды, чтобы увидать во многих из этих людей вчерашних землепашцев. В их толпе мог затеряться кто угодно. На железную дорогу в тот год принимали, не спрашивая, откуда пришёл человек. Это объяснялось значительным объёмом работ по ремонту пути. Набор рабочих производился в городах и на станциях. Пустели биржи труда. Принятых на работу в маленьком забайкальском городке Генку Волкова и его нового знакомого — Демьяна Лопатина привезли в числе других на небольшой полустанок. Здесь их нарядили рыть котлованы под железный мост через бурливую и хлопотливую речонку, которую всю до дна пронизывало щедрое забайкальское солнце.

Генка и Лопатин чаще всего были вместе. Забайкалец звал Генку своим адъютантом. Он был неизменно весел и казался поистине неунывающим. Генка довольно смеялся, когда Лопатин во время горячей работы вдруг останавливался, всаживал в землю лом и начинал:

— У попа было восемь коров, а у дьякона голосище здоров, только глотка в драке помята — закуривай, ребята!

Все со смехом бросали работу и закуривали.

— Ну и артист! — смеялся над Лопатиным колючий мужик Корней Храмцов с узкими плечами и маленькой птичьей головой на длинной шее. Корней был из прибайкальских староверов — «семейский».

— Уж не знаю, че такое, — притворно изумлялся самому себе Лопатин.

— Что за народ, всё у них не как у людей, — осуждающе продолжал Корней, имея в виду местных жителей.

— Паря, ты пошто так говоришь-то? — напуская на себя невинный вид, схватывался с Храмцовым Лопатин. — Забайкалье наше хаешь, а сам сюда припёрся.

Корней тотчас умолкал. Похоже, что он чувствовал в Лопатине человека, с которым ему связываться было опасно. Но так зло взглядывал, что Генка вздрагивал: ему чудился Селиверст Карманов. Лопатин умел быстро и по-своему оценить и других работавших с ними рядом людей. Был тут, как говорили про него, счетовод — бледный человек с рыжеватой бородкой. Его почему-то звали учёным. Так и окликали:

— Эй ты, учёный!

И счетовод покорно отзывался. Он объяснял, что занялся физическим трудом потому, что ему надоела конторская работа. Лопатин говорил:

— Как же, надоела! Пропился, поди, чернильная душа!

Счетовод быстро уставал на рытье котлована, надсадно кашлял. Говорили, что у него чахотка и он скоро умрёт.

В артели были, кроме Генки, ещё два молодых парня, похвалявшихся тем, что они «выведут всех на чистую воду».

— Консо-мо-олы! — тянул Корней Храмцов, кося на них глаза, и крошечное, безволосое лицо его при этом делалось красным, наливалось кровью.

Особняком ото всех держались кадровые ремонтные рабочие. Они пришли на постройку моста весной, жили в палатках, поодаль от полуказармы. Вечерами у них весело горел костёр, Лопатин к ним захаживал.

— Железнодорожники, — с уважением говорил о них забайкалец. — Не нам, паря, чета. Кадровая пролетария…

К Генке Лопатин относился покровительственно.

— Это парень свой, — отзывался он о нём.

Несмотря на свою горячность, вспыльчивость и совершенно нетерпимое отношение ко всякой неправде, лжи, неискренности, Демьян был уязвимым с одной стороны — и эту слабость в нём вскоре обнаружил Генка, — он был доверчив и очень отзывчив на дружбу. И особенно располагался к тем, кто умел его слушать.

В это время недалеко от Забайкалья, в Маньчжурии, происходили важные события. Вместо убитого японцами старого милитариста Чжан Цзо-лина феодальным властителем этой страны стал молодой маршал Чжан Сюэ-лян. Полицейские Чжан Сюэ-ляна притесняли советских служащих на Китайско-Восточной железной дороге. Возник серьёзный конфликт. Всё напряжённее делалось на границе. Демьян, волнуясь, рассказывал:

— На станции Маньчжурия я бывал, паря, в восемнадцатом году, с товарищем Лазо. Когда мы погнали беляков-семеновцев, они и кинулись в Китай, а мы за ими! Там степь кругом, — продолжал рассказывать Демьян Генке и всем, кто хотел его слушать. — Вот сейчас недалеко отсюда, где мы работаем, будет станция Карымская, Китайский разъезд. Оттель дорога идёт на Борзю. А дальше, паря, восемьдесят шестой разъезд, и тут тебе самая Маньчжурия. Ничего себе станция. Китайцы торгуют… А уж дальше от этой станции я, паря, не бывал. Загнали мы туда белогвардейцев, а дальше не пошли. Потому — чужая граница. А надо бы своих-то беляков и на чужой земле добить. А то ведь вон чего делают!

Демьян был глубоко уверен в том, что виновниками всего происходящего на КВЖД являются белогвардейцы.

— Ты посмотри, сколько в один Харбин этой пакости набежало, — доказывал он. — Их бы не пускать тогда через границу-то, а китайцы пустили. Теперь, поди, сами каются!

Ему говорили, что советских людей притесняют китайские полицейские.

— Всё равно, значит, белые! — отвечал Демьян.

К лету в Забайкалье появились банды. Кроме пришельцев из-за границы, были в бандах беглые кулаки.

— Смотри-ка ты, богатенькие-то в сивера бросились! — возмущался Демьян. Сиверами забайкальцы зовут северные склоны сопок. — В сиверах-то мы были партизаны, а теперь эти туда полетели. Ах, проклятые! — качал Лопатин круглой головой. — Распустили мы их зря! Хотел я давно через Ивана Иваныча важное предложение по кулацкому вопросу высшему правительству подать…

— Какое же это предложение? — ехидно усмехаясь, спрашивал Демьяна Корней Храмцов.

— А такое, — не глядя на Корнея, говорил Демьян. — Найти, паря, какой-нибудь большой остров. Не холодный, не тёплый, а чтобы пашню можно было пахать, хлеб сеять… И туда, на этот остров, всех кулаков поселить! Пускай они там живут, как все прочие крестьяне, только, значит, на острову. И пускай они друг друга мурыжат и эксплуатируют! В полную волю! — Увлёкшись, Демьян говорил громко и размахивал руками. — Вот они, значит, год или два будут таким манером там проживать. Конечно, которые начнут сразу в сознательность приходить, а другой паразит — с ним хоть что хошь делай, он ни в какую! Как наш Данила Токмаков! Ну ладно… Образуются, значит, на острову по прошествии времени опять же бедняки, середняки и, ясное дело, кулаки. Кулаков — на другой остров, а бедняков и середняков тут оставить и пустить промеж них агитацию. Дескать, вот, граждане, были вы прежде кулаками, а стали трудящими! Узнали теперь, как горько бедняку жить приходится? То-то! Будьте вперёд сознательными! А остальных кулаков, значит, на другой остров, на другом острову то же самое произвести. И так далее. А уж когда самая малость кулаков останется, тем сказать: «Ну, вот что, не можете вы, как все люди, жить в сознательности., тогда мы вас всем народом приговариваем в тюрьму. Может, там вы, паразиты, одумаетесь!» — Демьян помолчал. — Вот какое, паря, моё предложенье!

— Так у тебя его и приняли! — качнув маленькой, птичьей головкой, сказал Корней.

— От кого не примут, а от меня должны принять! — проговорил Демьян. — Мне Никифор Семеныч, товарищ Шароглазов, пояснял: «Надо, говорит, Демка, с этими богатенькими чего-то делать! За что же мы, выходит, воевали, ежели они опять возрастут, да и останутся в целости-сохранности?! Надо их в одну веру производить! А то они нам, паря, весь коммунизм испортят!»

— Произведи-ка попробуй, всех не произведёшь! — снова возразил Храмцов.