Чтение онлайн

Раза два дорога подходила к реке — стремительной и вспененной. Клим Попов сказал, что река эта — Вак; как видно, ему всё тут было давно известно.

— Какие-то названья всё чудные — Вак, Иман, — проговорил Тереха. — А у нас — Каменка, Крутиха…

— Да, дикие тут места, — вдруг недовольно сказал Егор и замолчал.

Ещё сегодня, собираясь в эту дорогу, он думал: "А ведь и сейчас не поздно вернуться в Крутиху!" С этой мыслью он вышел и был ей теперь не рад. На лесобирже, в бараке, среди людей, занятый работой, он мало оставался наедине с самим собою. А тут была дорога, и на ходу думы лезли в голову одна за другой. Ну зачем и куда он идёт, забирается всё дальше и дальше? Сейчас, казалось ему, не только Крутиха далеко позади, но и в Иман из тайги попасть будет не так-то просто. А главнее — вместо привычного, знакомого с детства, будет он теперь заниматься непривычным, незнакомым.

Можно, конечно, закрыв глаза, представить себя под этим тёплым весенним солнцем в родной степи. Фырканье лошади, скрип тележных колёс, говор: мужики едут на пашню, и ты с ними едешь… А откроешь глаза — и опять ты сам с собой, идёшь в неизвестную дорогу, Веретенников сердито хмурился, слушая, как Никита говорил Климу Попову:

— В наших краях, верно, нет такого лесу, а здесь вон его сколько.

— А говорят, что в Сибири тайга, охотники белку в глаз бьют, — сказал Попов.

— Так это не у нас! — воскликнул Никита. — В Сибири места есть разные. У нас учитель был, родом из Вятской губернии. В позапрошлом, кажись, году. В Вятской-то губернии, поди, думают, что Сибирь наша страх что такое. И люди лесные, и звери разные. Вот учитель этот приехал к нам и спрашивает: "А где, говорит, у вас танга?" А ему старик Печкин — есть у нас такой бойкий старик — отвечает: "Опоздал, говорит, ты парень приехать. Лет бы на сто пораньше — действительно была здесь тайга"…

— Старики много про тайгу передают, — сказал Тереха.

— Да повырубили её! — весело подхватил Никита.

"И чему он радуется? — неприязненно покосился на него Егор. — Вот Никите, кажется, везде хорошо, везде он дома… А я?." Егор не додумал. Послышался топот копыт; путников нагнал верхом на коне Степан Игнатьевич Трухин.

— Степан Игнатьич! — обрадовался, увидев его, Демьян. — Подпрягай, паря, своего коня к нашей кобыле, вместе поедем!

— Нет, эта компания мне невыгодна, — смеясь сказал Трухин. Он рассчитывал сегодня, хотя бы и к позднему вечеру, добраться до леспромхоза.

Трухин некоторое время ехал за подводой, прислушиваясь к разговорам сибиряков. "Трудно с мужиками на производстве, — подумал он. — У них все мысли в деревне".

Когда Трухин отъехал, Демьян проговорил из желания показать свою осведомлённость:

— Степан Игнатьич раньше в райкоме работал, стоял за правильную линию…

— Слыхали немного, — отозвался Тереха.

— А вот, паря, теперь про разные штуки в газетах пишут, где что не по справедливости делали. А Степан Игнатьич про это давно говорил, указывал.

— С понятием, значит, — осторожно сказал Егор.

Но Демьяна эта похвала не удовлетворила. Из доброго чувства товарищества он хотел возвысить Трухина в глазах сибиряков и принялся рассказывать о проекте колхоза-гиганта в Кедровке и о том, как Трухин против него боролся.

— Тут, в этой Кедровке, русские и корейцы живут, — говорил Демьян. — А их, паря, хотели всех соединить.

— Как же соединить? Они небось один другого и не поймут, — усомнился Егор.

— Перегибщики, — сказал Клим Попов. Он толково и немногословно объяснил суть перегибов.

— Это и у нас было, — хмуро молвил Егор. А Трухин его очень заинтересовал. "Есть, значит, и промежду начальников, что за мужика говорят, против несправедливостей. Даже Мотыльков наш, если бы он был живой, разве бы он допустил такое, что Гришка в Крутихе наворочал? Слыхать, и из коммунистов есть, которые велят с колхозами-то погодить. Может, и Трухин такой? Поговорить бы с ним об этом. А как?"

На этот раз его мысли прервал неугомонный Никита.

— Эх ты, гляди-ка! Жаворонок! — закричал он, показывая рукою в сторону.

— Наша птица! — обрадовались сибиряки. И опять им вспомнились родные места.

Полевая дорога вилась по открытой равнине. Солнце опускалось всё ниже, ветер утих, густо запахло нагретой землёй. С бугорка за придорожной канавой с чёрной стоячей водой, поднялся жаворонок. Мгновение он висел в воздухе на распущенных веером крыльях — пел свою песню, потом камнем упал в траву.

— День провожает, — умилённо сказал Тереха.

На холме, за речкой с сухими тальниками, показалась деревня — несколько изб взбежало на крутогорье. Колодезный журавль виднелся как длинный согнутый палец. За деревней кругом поля с жёлтым жнивьём и уже кое-где распаханные. Потом послышался едва различимый мелодичный звон колокольчика. Подвода, на которой сидел Лопатин, ушла вперёд. Путники прибавили шагу. Звон колокольчика стал слышнее. Затем этот звук начал перебиваться тягучим скрипом, и вот уже пронзительное взвизгивание немазанных колёс почти заглушило его.

— Честный человек едет, — усмехнулся Клим Попов.

— Это как? — сказал Тереха.

— А вон… — кивнул лесоруб.

Из-за голых кустов у дороги навстречу им выдвинулась комолая чёрная корова, впряжённая в двухколёсную арбу. Голова коровы моталась в ярме, на шее побрякивал колокольчик, раздвоенные копыта неслышно ступали по дороге. Сибиряки приостановились. Помахивая хвостом, корова протащила мимо них арбу. Положив руки на деревяшку ярма, а ноги поставив на оглобли, верхом на корове ехал молодой кореец — темнолицый, сухощавый парень в пиджаке и кепке. За арбой шли две женщины — одна, с ведром, пожилая, чуть горбилась; другая, совсем юная, выступала легко, на лице её сквозь смуглую кожу проступал нежный румянец. Девушка опустила длинные ресницы, словно занавеской прикрыла лучистые глаза. Пожилая женщина, обратив к встречным незнакомым людям круглое морщинистое лицо, взглянула на них и отвернулась. Парень проехал равнодушно. Арба немилосердно скрипела, узкие ободья огромных колёс мелькнули ещё раз-другой и скрылись за поворотом.

— Корейцы считают, что на скрипучей арбе только честному человеку и ездить, — рассказывал сибирякам Клим Попов. — А на смазанной сподручно ворам да жуликам. Подъедет, дескать, тихо, незаметно, возьмёт, что плохо лежит, да и уедет.

— Правильно сообразили! — засмеялся Никита.

— А что ты смеёшься? — строго сказал Егор. — У каждого свои обычаи. А народ, видно, хороший. Видишь, на пашню ездили. Сеять…

Для Веретенникова ценность и целого народа определялась тем, как относится он к земледельческому труду. Он видел уже местных русских крестьян, теперь увидал корейцев. "У них же всё обзаведенье другое, — думал Егор. — Корова в запряжке. Да разве русский запряжёт корову-то? Как же их хотели соединить? Видно, везде было это — в одном месте так, в другом этак".

Весенний день подходил к концу. Солнце уже садилось, когда дорога круто пошла под уклон и снова поднялась на пригорок. Потом придорожные кустарники раздвинулись, и сибиряки увидели первые избы.

Это была Кедровка.

Трухин, нагнав по дороге сибиряков, возвращался из Хабаровска. В Имане он разговаривал с Варварой Николаевной Клюшниковой.

— Ах, Степан, Степан, — встретила она его. — Я ещё до сих пор по-настоящему не могу прийти в себя от того, что произошло. На конференции вскрылось такое, что я сидела и думала: куда мы все смотрели? Ну, ты-то начал кое в чём разбираться. А уж я, старая дура, ничевошеньки не понимала! Я думала: "Идёт коллективизация — это как большое сражение. А райком — штаб. Кто в этом штабе начинает свои личные мнения, соображения выставлять, в амбицию лезть, того надо подальше, подальше". Прости, Степан, но ты мне казался таким человеком. Сперва-то я думала, что у тебя личная неприязнь к Марченко. Бывает… Ну, мне даже говорили, что-де неспроста Марченко у Трухина бывал на квартире, стал, мол, он другом дома. Вот ведь какие пакостники! Когда ты пришёл ко мне говорить насчёт гиганта, мне это крепко в голову запало. Я решила с Марченко объясниться: почему такое? Он мне говорит, что все слухи о гиганте не стоят выеденного яйца, Стукалов-де по характеру левый коммунист и ему хочется по всему району нагородить гигантов. А потом добавляет: "Что ты, Варвара Николаевна, первый день в райкоме работаешь, не знаешь прав секретаря райкома? Даже если бы и было что-нибудь такое, разве я не имею права, не спрашивая членов бюро, делать то или другое в порядке подготовки? Что же, вы хотите, чтобы секретарь райкома спрашивал вас о каждом своём шаге, который он предпринимает? Не много ли это для членов райкома?" А я ему: "Напрасно, говорю, обижаетесь. У секретаря райкома, конечно, большие права, но в принципиальных вопросах он обязательно должен советоваться с членами бюро или хотя бы ставить их в известность. А как же иначе? У нас ведь должно быть коллегиальное, а не единоличное руководство".

Варвара Николаевна усмехнулась, строго поджав губы. Она сидела перед Трухиным в простом чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами. У неё был вид старой учительницы — много пожившей и много отдавшей людям.

— Как я поняла тогда Марченко, за действия Стукалова он словно бы не отвечает, — продолжала Варвара Николаевна. — А потом вдруг — нате, пожалуйста! — тот же Марченко ставит на бюро вопрос о гиганте! Вот тогда, Степан, я и усомнилась, верно ли всё так у нас идёт. Стала думать, сопоставлять кое-какие факты. Смотрю: это не по мне, другое… Тогда я и тебя поняла. "Э-э, — думаю, — Трухин, как видно, не из простой неприязни вздорит с Марченко, а по-настоящему, принципиально". Но всё ещё присматривалась. Всё у меня эта мысль в голове: райком — штаб. Я ведь комиссарила… — Варвара Николаевна улыбнулась своим воспоминаниям и покачала головой. — Бывало мои Багран прилетает: "Давай, Варюха, — он меня Варюхой звал, — давай ударим по белякам!" — "Ударим, говорю, а штаб приказывает в другое место идти". — "А что нам штаб — сами!" — "То-то сами! Надо подчиняться штабу!" Багран кричит: "Посадили бабу на мою шею, развернуться не даёт!" Один раз пьяный с кулаками налетел. Я его арестовала. Вот бушевал, ты бы посмотрел! — Варвара Николаевна тихонько засмеялась. — На другой день говорю ему: "Истинное слово, не посмотрю, что ты мой муж, своими руками в трибунал отправлю!" Вот ведь до каких фокусов дело доходило. Да что! И надо было! Мы эту стихийность, партизанщину перестрадали, сам знаешь. Я вот с комиссарской меркой и тут подошла. А время-то, Степан, другое…