Чтение онлайн

— Я пришел сговориться с вами.

— Ладно.

— Теперь я уйду.

— Ладно.

— Скажите, если пассажиру захочется не в Портланд и не в Тор-бай.

— Пускай возьмет с собой квадрупулов.

— Бласкито сделает ли все, что человек захочет?

— Бласкито сделает все, что квадрупулы захотят.

— Сколько нужно времени, чтобы доехать до Тор-бая?

— Судя по ветру.

— Часов восемь?

— И меньше, и больше.

— А будет ли Бласкито слушаться пассажира?

— Если море будет слушаться Бласкито.

— Ему хорошо заплатят.

— Золото — золотом. А ветер — ветром.

— Справедливо.

— Человек золотом все может сделать. Как Бог ветром.

— Человек, рассчитывающий ехать с Бласкито, будет здесь в пятницу.

— Хорошо.

— А когда приезжает Бласкито?

— Ночью. Приезжает ночью и уезжает ночью. У нас есть жена — море и сестра — ночь. Жена иногда обманывает; сестра никогда.

— Стало быть, решено? Прощайте, господа.

— Прощайте. Стаканчик водки?

— Благодарю.

— Лучше сиропа.

— Верю на слово.

— Меня зовут Честью.

— Прощайте.

— Вы дворянин, а я рыцарь.

Ясно, что только одни черти могли говорить таким образом. Дети не стали слушать дальше и пустились бежать. На этот раз побежал и французик, убедившись наконец в основательности опасений товарищей.

Во вторник, последовавший за этой субботой, сьер Клубен возвратился с «Дюрандой» в С<ен->Мало.

«Тамолипа» стояла все еще на рейде.

Сьер Клубен спросил у хозяина трактира «Жан»:

— Когда же выйдет в море «Тамолипа»?

— Послезавтра, в четверг, — отвечал хозяин.

В этот вечер Клубен ужинал за столом сторожей и, вопреки обычаю, ушел после ужина. Следствием этого ухода было то, что он не заседал в конторе «Дюранды» и нагрузка ее почти вовсе не состоялась.

Странная небрежность в таком точном человеке.

Он, кажется, довольно долго беседовал с приятелем своим менялой.

Он возвратился часа через два после того, как позвонили тушить огни. Стало быть, около полуночи.

Лет сорок назад в С<ен->Мало был переулок по прозванию Кутанхез. Это переулок теперь уничтожен в видах изящества города.

Он состоял из двух рядов деревянных домов, наклонившихся один к другому, между которыми протекал ручеек, носивший громкое название улицы. Проходить по этой улице надобно было, расставив ноги по обе стороны ручья и беспрестанно задевая то головой, то локтем за дома направо и налево. У этих старых, средневековых нормандских балаганов были почти человеческие профили. Лачуги смахивали на ворожей.

Осунувшиеся крыши, кривые навесы, покачнувшиеся двери напоминали губы, подбородки, носы и брови. Слуховое окно — кривой глаз. Щека морщинистая — бородавчатая стена. Они все скучились, как будто для какого-нибудь зловещего совещания.

Один из домов улицы Кутанхез, самый большой и самый знаменитый, прозывался Жакрессардой.

Жакрессарда была притоном людей, не имеющих постоянного жилья. Во всех городах, и особенно в приморских портах, население выделяет из себя подонки. Люди без рода и племени, искатели приключений, шарлатаны, химики, все виды лохмотья, все способы носить лохмотья, — вот из чего состояло население этого дома. Все это накапливается в углах, по которым время от времени проходит метла, называемая полицейским обыском.

В трущобах этих кроются не тяжкие преступники, не бандиты, не крупные продукты невежества и нищеты. Единственный представитель убийства там — какой-нибудь отпетый пьяница: воровство не переходит за пределы плутней. Это плевки общества. Бродяги, а не разбойники. Однако доверяться им не следует.

Жакрессарда была скорее двором, чем домом, и скорее колодцем, чем двором. У нее не было окон на улицу. Высокая стена с низенькой дверью служила фасадом. Поднимали защелку, толкали дверь, и вы на дворе.

Посреди двора виднелось круглое отверстие, окаймленное каменной настилкой в уровень с почвой. Это — колодезь. Двор был маленький, колодезь большой. Избитая мостовая наполняла остальное пространство двора.

Квадратный двор был обстроен с трех сторон; прямо против двери, справа и слева, были жилые строения.

Если бы вы вошли туда поздно вечером, немножко рискуя своей безопасностью, вы услышали бы как будто шум множества дышащих людей, и, если бы было достаточно лунного или звездного света для того, чтобы придать формы темным очертаниям, мелькающим перед вами, — вы бы увидели.

Двор. Колодезь. Вокруг двора, против двери, навес в виде подковы, ветхий и совсем открытый, с крышей, подпертой каменными столбами, в неравном расстоянии; в самой середине колодезь, вокруг колодца, на соломенной подстилке, виднелись круглым ожерельем прямые подошвы, стоптанные каблуки, пальцы, высунувшиеся из башмачных дыр, и множество босых пяток, ног мужских, женских, детских. Все эти ноги спали.

За пределами ног, глаз, проникая в полусвет навеса, различал туловища, головы, лохмотья обоих полов, смешение всякого человеческого отребья на грязной подстилке. Это общая спальня. За право входа платилось по два су в неделю. Ноги касались колодца. В бурные ночи их мочил дождь, а зимой заносило снегом.

Что это были за существа? Неизвестно. Они приходили вечером и уходили утром. Некоторые проскальзывали только на одну ночь и ничего не платили. Большинство не ело ничего целый день. Всевозможные пороки, всевозможные бедствия засыпали сном изнеможения на общей грязной постели. Над всеми витали почти одни и те же сны. Мрачное сходбище, где в одних и тех же миазмах скоплялись и двигались и усталость, и изнеможение, и беспросыпное пьянство, и дневное шатанье без куска хлеба, без доброго помысла, и бледные лица с закрытыми глазами, искаженные угрызениями совести или преступными замыслами, и растрепанные косы, полные сору, и лица с потухшим взором смерти. В этой яме разлагалась человеческая гниль. Их забросила туда судьба, странствования, корабль, только что вчера приехавший из далекого края, выход из тюрьмы, случайность, ночь. Всякий день тяжелая доля выпоражнивала туда свою корзину. Кто хотел — входил, кто мог — спал, кто смел — говорил. Потому что там шептались по большей части. Все спешили забыться во сне, так как не было никакой возможности стушеваться, скрыться в темноте. Они брали у смерти что могли. Они закрыли глаза, чтобы избавиться от агонии, возобновлявшейся всякий день. Откуда они? Это грязная пена волны, это отребье общества.

Не всякий пользовался там соломой. Множество полуобнаженных существ валялись просто по земле, они припадали к ней, выбитые из сил; и поднимались в совершенном оцепенении. Колодезь без перил и без крыши, всегда разверстый, имел до тридцати футов глубины. В него лил дождь, падали гады, просачивались все нечистоты двора. На краю стояло ведро для доставания воды. Пил, кому была охота. А кому было скучно, те топились. От сна на навозе незаметно переходили к вечному сну. В 1819 году из него вытащили четырнадцатилетнего ребенка.