Чтение онлайн

Чтобы не рисковать ничем в этом доме, надобно было принадлежать к кружку. На людей посторонних здесь смотрели крайне враждебно.

Знали ли друг друга эти существа? Нет. Они распознавали друг друга по чутью.

Хозяйка была женщина молодая, довольно красивая, в чепчике с лентами и с деревянной ногой.

Двор пустел на рассвете; все обычные посетители расходились по разным сторонам.

На дворе был петух и куры, копавшиеся в навозе целые дни. Его пересекало горизонтальное бревно на столбах, напоминовение о виселице, вовсе не уместное здесь. Часто, на следующий день после дождливых вечеров, на бревне этом сушилось мокрое и грязное шелковое платье женщины с деревянной ногой.

Над навесом был этаж и над этажом — чердак. Гнилая деревянная лестница вела наверх; лестница эта ходила ходуном под тяжелым шагом хромой женщины.

Временные жильцы, на ночь или на неделю, жили на дворе; жильцы постоянные помещались в доме.

Окна без рам; комнаты без дверей; печи без труб; вот каков был дом. Из одной комнаты в другую проходили безразлично и через длинное, квадратное отверстие, служившее дверью, и через треугольные отверстия перегородок. Упавшая известка с потолков покрывала пол. Нельзя было не удивляться тому, что еще дом стоял. Ветер шатал его. На избитых ступеньках лестницы не держалась, скользила нога. Все было ветхо, гнило, шатко. Зима проникала в комнаты, как вода в губку. Изобилие пауков ручалось за прочность здания. Мебели никакой. Два или три соломенника по углам, сквозь дыры в них виднелось больше сору, чем соломы. Там и сям кружки или чашки для разных употреблений. Атмосфера теплая и отвратительная.

Окна выходили на двор. Двор походил на подонки помойного ушата. Трудно описать все, что там гнило, ржавело, плеснело. Все старое, разрушающееся падало со стен, падало с людей и браталось в одной общей груде. Лоскутья сеялись на щебень.

Кроме населения наносного, помещающегося на дворе, в Жакрессарде были три жильца: угольщик, тряпичник и делатель золота. Угольщик и тряпичник занимали каморки первого этажа, химик, делатель золота, помещался на чердаке. Неизвестно, где спала женщина. Делатель золота был отчасти поэтом. Он жил под самой крышей, в каморке с узеньким окном и с огромным каменным камином, широким раздольем для ветра. Так как окно было без рамы, он забил его куском толя от старого корабля. Толь этот пропускал мало света и много холода. Угольщик платил мешком угля время от времени, тряпичник платил по сетье (мере) зерна в неделю для кур, делатель золота ничего не платил. Он уничтожал в своей каморке все, что было деревянного, и беспрестанно вытягивал из стены и из потолка планки для топки плавильника. Над постелью тряпичника, на перегородке, виднелось два столбца цифр, выводимых тряпичником неделю за неделей; столбец 3 и столбец 5, судя по тому, что стоил сетье зерна: три лиарда или пять сентимов. Плавильник делателя золота был старая лопнувшая бомба. Он весь углубился в химические превращения. Он иногда говорил об них на дворе бродягам, которые смеялись над ним. Он говорил: Они полны предрассудков. Он решился не умереть, не бросив философическим камнем в окно науки. Плавильник поедал много топлива. Он съел перила у лестницы. Он изводил весь дом маленьким огнем. Хозяйка говорила ему: «У меня скоро ничего не останется». Он обезоруживал ее стихами.

Такова была Жакрессарда.

Ребенок, может быть карлик, лет двенадцати или шестидесяти, с зобом и с метлой в руках, был единственным слугою дома.

Обычные посетители входили через надворную дверь; публика входила через лавку.

Что такое была лавка?

В высоком фасаде на улицу был просвет направо от надворного входа, прямоугольный просвет, служивший в одно и то же время и дверью, и окном, со ставней и рамой, единственной ставней во всем доме, с петлями и задвижками, и с единственной рамой со стеклами. За этим выступом на улицу была маленькая комната, отгороженная от навеса — спальни. Над дверьми виднелась надпись углем: Здесь редкости. На трех полочках виднелись фаянсовые горшки, китайский зонтик, весь переломанный, мятые шляпы, старые пуговицы, табакерка с портретом Марии Антуанетты и с разрозненным томом алгебры Баумбертрана. Это — лавочка. Этот хлам — редкости. Лавочка соединялась задней дверью с двором. В ней был стол и табурет. Женщина на деревяшке была конторщицей.

Клубена не было в трактире «Жан» весь вечер вторника; не было и в среду вечером.

В среду, в сумерках, двое людей вошли в переулок Кутанхез и остановились перед Жакрессардой. Один из них стукнул в окно. Дверь лавочки отворилась. Они вошли. Женщина на деревяшке улыбнулась им улыбкой, которою она обыкновенно потчевала буржуа (мещан). На столе стояла свечка.

Эти двое людей были в самом деле буржуа.

Один из них сказал:

— Здорово, женщина. Я пришел за делом.

Женщина на деревяшке вторично улыбнулась и вышла чрез заднюю дверь на двор. Через минуту задняя дверь опять отворилась, и на пороге показался человек, в блузе и в фуражке, и с очертаниями какой-то вещи под блузой. В волосах у него и в складках блузы виднелись соломинки, и он, казалось, только что проснулся.

Он подошел ближе. Его оглядели. Человек в блузе имел вид изумленный. Он сказал:

— Вы оружейник?

Один из пришедших отвечал:

— Да. А вы — парижанин?

— Красная Кожа. Да.

— Покажите.

— Извольте.

Он вытащил из-под блузы револьвер, орудие очень редкое в Европе в ту эпоху.

Револьвер был совершенно новый. Оба буржуа осмотрели его. Оружейник попробовал механизм. Потом передал пистолет товарищу своему, который стоял спиною к свету.

Оружейник продолжал:

— Сколько?

Блузник отвечал:

— Я привез его с собой из Америки. Другие привозят обезьян, попугаев, животных, как будто французы дикари какие. А я привез вот это. Полезное изобретение.

— Сколько? — повторил оружейник.

— Он вертится кругом.

— Сколько?

— Паф. Первый выстрел. Паф. Второй выстрел. Паф… да что! Град да и только. Можно сказать, постоит за себя.

— Сколько?

— Шесть дул.

— Да сколько же?

— Шесть дул — шесть луи.

— Хотите пять?

— Нельзя. По луи за пулю. Это цена.

— Ну, будьте же благоразумны.

— Я сказал настоящую цену. Посмотрите сами, что за штука.

— Я смотрел.

— Дуло вертится во все стороны, как Талейран. Просто игрушка.

— Видел.

— А дуло — испанской выделки.

— Знаю.

— Вот ведь как это делается. Собирают всякое железное старье: старые гвозди, сломанные подковы…

— И старые косы.

— Я только что хотел прибавить это, господин оружейник. Всю эту дрянь распаривают до седьмого пота, и выходит великолепное железо…

— Да, но с трещинами, с бугорками, с кривизнами.

— Этой беде можно помочь. Стоит только подложить это железо под большой молот да выжарить его хорошенько, повытянуть, подровнять, и из такого-то железа и делаются такие дула.

— Вы, должно быть, занимались этим ремеслом?

— Я всякими ремеслами занимался.

— Дуло светловато-водянистого цвета.

— Да в этом-то и есть прелесть, господин оружейник. Это от сурьмяного масла.

— Ну-с, так мы предлагаем вам пять луи?

— Позвольте заметить вам, сударь, что я имел честь сообщить вам крайнюю цену.

Оружейник понизил голос.

— Послушайте, парижанин. Пользуйтесь случаем. Избавьтесь от этого. На что вам такая штука? Это так и бросается в глаза.

— В самом деле, — сказал парижанин, — оно немножко броско. Конечно, буржуа лучше пойдет такая вещица.

— Хотите пять луи?

— Нет, шесть. По одному за дуло.

— Ну, шесть наполеонов?

— Шесть луи.

— Вы, стало быть, не бонапартист? Вы предпочитаете луи наполеону?

Парижанин усмехнулся.

— Наполеон лучше, — сказал он, — но луи дороже.

— Шесть наполеонов.

— Шесть луи. Ведь разница в двадцати четырех франках.

— В таком случае дело не склеится.