Чтение онлайн

Майка сидит в кухоньке, на контейнере, зарывшись в шинель, уткнув нос в книгу.

Подныривает под шторку Кирилл.

— Пристал, понимаешь ли, один. Поддавший. Еще на земле набрался. На свадьбу, говорит, тороплюсь. А я что, точка с запятой? Садись, говорю, вот сюда, — Кирилл хлопает себя по тонкой шее, — набери в рот керосину, газуй и, пожалуйста, ори «горько».

Майка отрывается от книги, закладывает страницу конфетной бумажкой и серьезно говорит:

— Ты не дури, Кирилл. С пассажирами надо быть культурным. Это тебе не в бильярдной. Вот возьмет пассажир книгу жалоб и напишет в ней. Потом перед Алевтиной расхлебывайся...

— Не бойся, Маенька, я тебя не выдам, — скалится Кирилл. — Бу сделано. Ты лучше скажи, когда нас разгрузят? Заморозим граждан начисто.

И только через час приходит автобус. И только через час мы наконец добираемся до профилактория, до чистых, уютных комнат, до постелей. Задержка затягивается, порт закрыт до восьми утра по местному. В самолете, когда мы обслуживали пассажиров, ужасно хотелось спать, глаза просто слипались. А сейчас сон будто смыло.

— Ой, как тяжело стало летать! — говорит Майка. — Третий месяц уже, тошнит все время.

У Майки под ее разноцветными глазами темные круги. За несколько часов, что мы провели в воздухе, она осунулась, побледнела.

— Январь, февраль, март, апрель, — считает, загибая пальцы, Майка, — май, июнь, июль, август, сентябрь... Листопад начнется. Листья закружатся. Вот жалко, что у нас в городе каштанов нет. Они, когда облетают, красиво кругом. В Калининграде на перекрестках таблички вывешивают: «Осторожно, листопад!» Пахнет далеко-далеко, фонтаны битком листвой забиты, скользко. И траулеры в порт возвращаются.

Майка мечтательно смотрит в темное окно, в котором отражается настольная лампа.

— У меня отец диспетчером в порту. Волнуется перед приходом судов. Не спит, не ест, не бреется. А потом духовой оркестр, народу на причалах! Полгорода! Рыбаки целуются, радуются, а корабли приходят ржавые-ржавые. Девушки букеты из каштановых листьев бросают на палубы. Рыбаки смеются: зачем, мол, мусорите. Хорошо! А вечером к нам в гости кто-нибудь из капитанов приходит. И сидят до утра. Все про рыбу, про Балтику с Атлантикой, про банки всякие, штормы, уловы. Интересно! Мой папа тоже капитаном был. До войны. Тоже за сельдью ходил. Пока обе руки целы были. Я ведь еще, Рита, домой ничего про... это не писала. Боюсь. А вдруг маме с папой Кирилл не понравится? Что тогда?

— А ты что, разве для папы с мамой замуж выходишь? — спрашиваю я.

— Нет, конечно, но все-таки... Отец и так сердился, когда я домой не вернулась. Он будто заранее знал. Все равно, мол, на физмат не поступишь. Умишка не хватит. Так и вышло. Полгода не писал... Только мама. Потом уж простил. Рита, ты вчера у Артема была? — вдруг спрашивает Майка и смотрит на меня добрыми глазами.

— У Артема, Майка.

— Я так и подумала, — вздыхает она. — Все мы одинаковые, влюбляемся, головы теряем. А вообще-то, Рита, нам, девчонкам, всегда труднее, правда?

— Я слушаю тебя.

— Восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет... Вроде взрослые, а на самом деле? Парням что... У них все проще. Вот у меня. Родится Дашенька, я дочу хочу, Рита. Забот-то! А дальше? Профессии никакой, и стюардессой век не пробудешь. Это не специальность. Правильно? Полетал, полетал, пока тебе еще улыбаются, а после все равно на землю.

Майка в эту минуту удивительно походит на маленькую рассудительную старушку. Я улыбаюсь.

— Нет, серьезно, Рита. Помнишь, я тебе тогда, когда мы картошку перебирали, сказала, что все из-за самолетов, — помнишь? Нет, тут что-то другое... В моей жизни хотя бы. Города, люди, встречи... А как была дурной, так и осталась. Ни в людях разбираться не научилась, ни в себе. Сегодня здесь, а завтра там. И в голове от этих прыжков над землей только звенит. Жила бы себе сейчас в Калининграде, на радистку бы выучилась. У меня была одна знакомая. Это еще до того, как отца в Сибирь потянуло. Хорошая специальность. Сидит себе, с кораблями связь держит, обо всем их предупреждает, а главное, пользу приносит. Мы, конечно, тоже пользу делаем для пассажиров, но хотелось бы чего-то... особенного. Ну, например, как Валентина Терешкова. Тебе смешно, Рита? А я серьезно. То ли дело кого-нибудь спасти, если врач. Или корабли из шторма вывести. Или еще что-нибудь...

— Смешная ты, Майка. И добрая. Ты сама не замечаешь, что уже делаешь это самое что-нибудь. Дядю Костю писать научила? Раз. Кирилла работать заставила? Два. Пассажиры на тебя не нахвалятся? Три. Мало тебе этого?

— Мало, Ритонька.

За окнами метель.

— Рита, — говорит Майка, — ты мне обещала рассказать про себя, про Филиппова, Артема... Расскажи, а? Я тебя послушаю и сама чему-нибудь научусь. Расскажи, Ритонька?

И я начинаю рассказывать Майке все-все, ничего не скрывая. Она слушает, широко раскрыв глаза, не двигаясь, а я хочу выговориться до конца, потому что накопилось столько всего.

— ...Ну, а Филиппов что же... Таких дур, как я, только так и учат... Был юг, море, обхождение со мной непривычное. Шикарный номер, цветы. Слова про любовь, ну и, конечно, обещания разные... А после мразь всякая... Хотя, может быть, и не он виноват... Ну, про него хватит. Теперь об Артеме...

Я кончаю, когда за окнами начинает буреть. Майкины глаза мокро поблескивают.

— Да, да, — говорит она, — нехорошо как-то все получается. Живем вместе, а друг о друге, выходит, ничего не знаем.

Несколько секунд Майка молчит, потом продолжает:

— Ты только не сердись на меня, Ритонька, но мне после твоего рассказа Артем что-то не понравился. По-моему, он не такой уж... хороший... Почему он тебя не пришел провожать? А с мачехой как разговаривал?.. Не знаю...

— Я тоже ничего не знаю, Майка. И никто ничего не знает.

— Мне, знаешь, Рита, что сейчас вспомнилось? Ты только не смейся. Как отец рассказывал. Учил меня ходить... Вынесет на улицу, поставит, подтолкнет легонько и говорит: «Ну-ка, дочка, до того столбика». Я до него доковыляю, а отец вроде обиженно: «Да не до этого... Вон до того...» Я это к чему, Рита: мы сейчас тоже от столба к столбу, только не ковыляем, а несемся. Иногда, выходит, и врезаемся в столбики...

— Философ ты, Майка! Мы же с тобой всю ночь проболтали. Как полетим дальше? С ног свалимся. Через три часа старт.

— Ничего. Не первый раз. Вот только меня опять тошнить станет.

Пурга улеглась. В ресторанные окна слепит белизной летное поле. Кирилл мгновенно приканчивает завтрак, пьет чай с лимоном, ковыряет спичкой в зубах и пристает к нам:

— Вы чего это, будто с похмелья? Не выспались? Сплетничать поменьше надо... Сидите, дуетесь, как суслики во время пионерской облавы. Забыли первую заповедь советских стюардов? Напоминаю: лучше переесть, чем недоспать... Доброе утро, мисс, — переключается он на молоденькую симпатичную официантку. — Как ваше самочувствие? Мы с вами, кажется, где-то встречались? Забыли? Жаль... Тогда еще чайку с лимончиком создайте мне, пожалуйста.

Майка исподлобья косится то на Кирилла, то на официантку.

— Хватит ему чаевничать, девушка. А ты перестань паясничать.

Кирилл приглаживает свой ершик, кривит губы.

— Вот так всегда, Рита. Ну да ничего. В семейной жизни, говорят, трудновато первые девятнадцать лет. Стенд ап?

До вылета еще час с лишним. Мы бродим по вокзалу. Я приглядываюсь к Кириллу. Ему идет летная форма: синяя шинель, лихо сдвинутая фуражка. Теперь он не похож на опереточного танцора.

В залах ожиданий очень много пассажиров. Возле касс давка. Очереди то сжимаются, то разжимаются, выплевывая измочаленных счастливцев с билетами. Все правильно — весна. Начинается великий транзит.