Чтение онлайн

– - Кажется, теперь я понял...
– - мрачно сказал Инти, -- После того как ты узнал всё это от деда, ты утратил ко мне уважение, относишься ко всем моим словам с недоверием и подозрением, вечно подозреваешь, что я что-то недоговариваю, скрываю от тебя какую-то неприятную правду... Так ведь, Ветерок?

– - Да, с тех пор я стал относиться ко всему и вся критически.

– - Кроме самих критиков, -- иронически заметил Инти, -- ведь мысли, что это тоже не совсем правда, у тебя не возникало? Откуда было её отцу знать, что точно было между нами на корабле, ведь он не был там и не мог подсмотреть за нами. А насчёт угроз, так он смолчал, что сначала прилюдно оскорбил и унизил меня, а потом... потом насильно лишил меня свободы, его люди избили меня и чуть не изувечили! Именно за это мой отец ему каторгой грозился! Но мы решили не раздувать скандала, пойти на мировую, потому что каково было бы твоей матери, если бы её отец на каторге гнил! Я простил ему тогда всё, а вот он меня не простил! Знаешь, почему? Потому что мало кто прощает то зло, которое он сам причинил!

– - Я не понимаю, отец. Ты хочешь сказать, что ты... не осиливал мою мать?

– - И даже не касался её до свадьбы, если не считать одного поцелуя! Только её отец всё равно в это не верил. После того как он меня оскорбил, ему уже было почти невозможно поверить в мою невиновность. Послушай, давай я расскажу тебе всё как было, может, тогда ты, наконец, поймёшь меня!

– - Хорошо, отец.

– - Понимаешь, нам с матерью пришлось скрыть от её отца подробности того, что она пережила в плену. Зная его характер, трудно было предугадать последствия. Он мог просто умереть от удара. Мог выгнать дочь с позором из дому, и ославить на весь город. Мог... мог бы даже попытаться убить её. Пусть это запрещают законы, но для тех, кто обезумел от горя, законы уже порой становятся неважны. Поэтому мы не говорили, что она была уже там обесчещена, тем более что поначалу, когда мерзавец надеялся использовать её как разменную карту, то обращались с ней ещё сносно, хотя девушку всячески запугивали. Кстати, отец так до конца и думал, что её братья погибли в бою, пытаясь её защитить, но на самом деле.... на самом деле поначалу они тоже попали в плен, и мерзавец хотел использовать в качестве заложников и их, но потом решил их всё же убить, так как понял -- эти гордые люди не проглотят оскорбление, и освободившись, будут мстить. Итак, юношей убили, а несчастную заставили на это смотреть, при этом объяснили ей, что за малейшую попытку бежать её ждёт то же самое. По мере того как переговоры с её отцом всё больше и больше заходили в тупик, мерзавец всё больше и больше наглел. Поначалу он только словесно намекал, что перед смертью он с ней позабавится, потом уже стал давать волю своим рукам, слегка пощекотывая девушку через платье за разные места. Причём он не столько даже удовлетворял своё сладострастие, сколько наслаждался страхом девушки за своё целомудрие, потому что после каждого нескромного прикосновения он поднимал её подбородок и заглядывал ей в глаза, наслаждаясь написанным там страхом и слезами. Наверное, он уже тогда предвкушал наслаждение, которое собирался от неё получить.

Ветерок слушал, отвернувшись и смотря куда-то в пол. Заря не могла понять, что творится у него на душе. Верит он или не верит в искренность своего отца? Тон Инти никак не позволял заподозрить его в лукавстве, но кажется тогда именно тогда Заря стала в самой глубине души прозревать самую страшную правду -- Инти старается зря, на самом деле Ветерку безразлично, насколько правдив его отец, и что бы он там ни поведал, Ветерок останется при своём. Он уже слишком привык относиться к отцу дурно.

Инти тем временем продолжал:

– - В чужую страну мне с отрядом удалось проникнуть под видом торговцев, и от местных крестьян я узнал многое об их господине. Мой отец, когда настаивал на предварительной проверке, был трижды прав, ибо даже поверхностная разведка открыла бы нам глаза. Уже одно то, что своих крестьян он грабил до нитки, и при этом был до крайности набожен, говорило о многом. Но самым ужасным было то, что он время от времени устраивал жуткие оргии, в жертву перед этим выбиралась какая-нибудь крестьянка, (желательно невинная, но к тому моменту невинные уже закончились, и потому он переключился на молодых женщин), и гости выпив, все вместе ругались над ней. Не все после такого выживали... Да и на выживших смотреть было горько. Ты себе представить не можешь, какая тоска застывает в глазах у людей, у которых напрочь растоптано достоинство. И самым страшным было то, что местные жители воспринимали все издевательства над собой как должное. Что это так и должно быть -- наверху есть кто-то, кто имеет право их грабить, насиловать, убивать... В церкви им объяснили, что поскольку их предки были язычниками, приносящими человеческие жертвы, то они сами должны искупать грехи своих пращуров при помощи покорности. Тогда им меньше мучиться в аду. А господин-изверг дан им в наказание... И их было трудно убедить в том, что чтобы там ни творили их предки, раз они сами не делают ничего плохого, и кормят себя честным трудом, то уже этим заслуживают того, чтобы не голодать и не подвергаться насилиям. Им было очень трудно поверить, что в нашей стране все крестьяне сытые, чистые и что даже самый высокопоставленный начальник не может никого изнасиловать или избить по собственной прихоти. План у меня был такой -- дождаться, когда грянет очередная оргия(признак этого -- возьмут для забавы крестьянку из деревни), и когда гости достаточно напьются, взять дом штурмом. Пьяные, они уже не окажут сопротивления... Одного я не рассчитал -- мерзавец не собирался брать на следующую оргию крестьянку из деревни, потому что в роли крестьянки должна была быть Морская Волна...
– - Инти перевёл дух, -- Знаешь, у нас многие думают, что их высокое положение и знатное происхождение некая ценность сама по себе, что-то вещественное, априори дающее права даже и за пределами нашей страны. Но нет, будь ты сколь угодно знатен, всё это имеет смысл только в границах нашей родины и только пока она сохраняет свою независимость. За её пределами мы никто и ничто. Кто угодно может убить и ограбить нас, если уверен в своей безнаказанности. Конечно, надругаться над принцессой для этого негодяя составляло особую сладость. Ругаясь над крестьянкой, он, конечно, унижал её родных, но за ними итак не признавалось никакого достоинства. А ругаясь над принцессой, он унижал её знатного отца, её покойных братьев, да и всю нашу страну в её лице. Иногда думаешь, откуда такие отморозки берутся. Некоторые объясняют это кровью, мол, у белых она такая, что они с лёгкостью идут на то, к чему мы питаем отвращение... Но вот этот негодяй был метис. И у нас в стране после войны родилось немало метисов. Однако не знакомые с христианством, воспитанные нашими матерями и приёмными отцами, они в большинстве своём не отличаются ни умственными, ни нравственными качествами от своих чистокровных собратьев (Метисов мы нередко используем в качестве агентов за границей, потому я общался с ними немало).Думаю, что если бы нашим женщинам дали бы на воспитание белых детей, то и они бы выросли бы в среднем такими же как мы. Но ладно, я отвлёкся от моей истории. Итак, когда гости были уже во хмелю, к ним вывели прекрасную пленницу. Предварительно ей приказали приодеться как следует, и нацепить на себя все свои золотые украшения. Не зная, зачем всё это нужно, но в страхе подозревая самое худшее, несчастная подчинилась. Мерзавец сказал, обращаясь к гостям: "Одна из знатнейших красавиц Тавантисуйю принадлежит мне теперь как рабыня, выпьем же за тот час, когда и вся их страна будет точно также принадлежать нам!" Гости, среди которых было несколько священников, одобрительно закивали. Потом он приказал пленнице обнажиться, а когда она не пожелала ему подчиниться, просто сорвал с неё платье. Несчастная пыталась прикрыться хотя бы руками, но он приказал ей танцевать. Девушка в гневе ответила, что гордая дочь Тавантисуйю никогда не будет услаждать пьяных христиан! Мерзавец захохотал и достал огромный кинжал: "Или ты станцуешь перед гостями, или усладишь их другим образом. Мои предки-индейцы вырывали у своих жертв из груди сердце, я бы мог продемонстрировать это, но тогда твоя смерть будет слишком быстрой и лёгкой. Лучше поступлю с тобой, как мои белые предки поступали с непокорными язычниками. Я отрежу тебе груди, вспорю брюхо и брошу умирать в яму! Кровью ты будешь истекать долгие и долгие часы. Или всё-таки предпочтёшь станцевать? Выбирай!". Тогда несчастная подчинилась. Потом она говорила мне, что это было для неё даже постыдней и унизительней, чем то, что последовало после, ведь тут она САМА соучаствовала в собственном унижении...

Инти на некоторое время замолчал, лишь глаза его выражали безумную боль и тоску. Заря поняла, что не смотря на прошедшие десятилетия, эта картина до сих пор стоит у Инти перед глазами в мельчайших деталях.

– - К тому моменту, когда мы подоспели, она уже представляла собой кусок истерзанной плоти. С неё уже сорвали и одеяния, и всё золото, она лежала вся в крови и без чувств, но, видно, даже этого мерзавцу показалось мало, так как он занёс над своей бесчувственной жертвой нож. Хорошо, что его опередил мой выстрел.

Инти перевёл дух и продолжил:

– - Мне даже трудно порой самому поверить в то, что всё было именно так как было. Когда я увидел истерзанное и окровавленное женское тело, я не сразу догадался, что это та самая первая красавица Чимора, из-за которой мы проделали такой далёкий путь, но я тут же понял, что здесь только что произошло, и как в каком-то опьянении убивал всех гостей без разбора. Кажется, некоторые из них просили о жалости, но тогда меня было бесполезно об этом умолять. Мне было неважно, участвовали ли они в злодействе сами, или только смотрели, как это делают другие, ведь даже тот, кто просто смотрит на такое и не вмешивается -- достоин смерти.

– - И даже священников убивал?
– - переспросил Ветерок. В голосе его чувствовалось лёгкое сомнение в оправданности этого.

– - Разумеется. Потом всю эту историю белые люди преподнесли так, будто к мирным христианам ни с того, ни с сего ворвались злобные язычники и перерезали их ни за что, ни про что. Особенно горевали по поводу смерти священников, расписывая, какие это были душевные и добродетельные люди. В христианских странах усиленно внушается, что священники -- почти всегда очень добрые и хорошие люди, к тому же милые и безобидные. Но ведь точно также, как они благословили насилие над девушкой, они благословят и расправу над нашей Родиной, как уже благословили расправу над другими странами. И разве мало стран было до того также ограблено, поругано, загублено? В этом вся суть завоевателя -- растоптать гордость, сорвать золото, обесчестить... А священник, пусть даже не делает этого своими руками, всё равно виноват уже тем, что благословляет это.

– - И всё-таки теперь тебе не кажется, что ты несколько перегнул палку?

– - Не кажется. Да и как я ещё должен был действовать? Твоя мать была без сознания, она очнулась только на следующий день к вечеру, и потому спросить точно, кто именно участвовал в насилии, а кто лишь смотрел, я не мог. Да и оставить в живых кого-то из них значило поставить под удар себя. А я отвечал не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей, и за жизнь спасённой девушки. Впрочем, тогда я ещё не был уверен в её спасении, она была без сознания, потеряла немало крови, но больше всего я боялся за её рассудок. По счастью, до корабля было недалеко и мы успели сесть на него и отплыть прежде, чем следы содеянного нами были обнаружены. Когда она очнулась, мне стоило больших трудов убедить её, что она в безопасности, что её тут не обидят, что я специально прибыл её спасти, и всё теперь будет хорошо. Она с ужасом посмотрела на меня и сказала: "Ты знаешь, что со мной сделали?". "Да, знаю. Но все твои мучители мертвы". "Зачем же ты меня спас?" "Как -- зачем? Я же не мог оставить тебя умирать в луже крови!" "Но зачем мне жить после этого?" "Я понимаю, что тебе сейчас больно, тяжело... но всё это позади, а впереди свет, радость, жизнь! Я привезу тебя домой, ты вернёшься к отцу". Она лишь грустно покачала головой:"Отцу я не нужна обесчещенной. Любой мужчина будет питать отвращение ко мне, и потому я уже никогда не смогу выйти замуж. Вероятно, мне придётся остаток своей жизни провести в обители Дев Солнца". "Лучше жить в обители Дев Солнца, чем гнить в земле. К тому же почему ты думаешь, что все мужчины должны испытывать к тебе отвращение? Я к тебе отвращения не питаю, мне тебя лишь очень жаль". "Это потому, что я для тебя не совсем женщина. Я знатного рода, а ты -- лишь слуга, которого послали на задание. Ты отвезёшь меня домой и на этом мы расстанемся. Ты бы никогда не смог бы оказаться в роли моего жениха, и потому тебе не так важна моя поруганная невинность. Но если бы ты был знатным юношей и тебе бы предложили меня в жёны, ты бы тут же воспылал ко мне отвращением, потому что не смог бы сойтись со мной". Её слова страшно смутили меня, так что я не сразу нашёлся что ответить. До того я не думал о ней как о женщине, но тут понял, как она на самом деле прекрасна. Несмотря на болезненный вид и рваные мочки ушей, из которых были вырваны серьги, её лицо, шея, волосы, её руки...
– - всё казалось мне воплощением совершенства. Всё остальное было скрыто под одеялом, но мне не надо было додумывать, я ЗНАЛ, что и там она не менее совершенна. Нет, мысль об её теле не вызывала у меня отвращения, но неосторожными словами она пробудила во мне доселе дремавшие желания плоти, но при этом я казался сам себе святотатцем, кощунником, посягателем на святое... Как я мог посметь даже мечтать о её теле после того, как увидел её поруганной! Пусть и не было моей вины в том, что я увидел то, что мне видеть не следовало, но теперь с моей стороны было нехорошо думать о том, что я видел. "Почему ты молчишь?" -- спросила она меня наконец, потом взглянула мне в глаза, и прочла в них мои затаённые мысли, -- "Ты что, забыл, кто ты такой?! Воображаешь, как бы дело могло быть, если бы ты был знатной крови? Ты эти мысли брось!" Она поглубже укуталась в одеяло, как будто бы оно могло защитить её, вздумай я вдруг применить силу, и смотрела на меня со страхом. "Не бойся", -- поспешил я её успокоить, -- "Я не причиню тебе вреда. Я просто не могу сделать это" "Не в этом дело", -- ответила она успокоенно, -- "Просто неправильно тебе мечтать обо мне. Моё знатное происхождение тяготеет надо мной как проклятие. Именно из-за него я оказалась в плену и потеряла братьев, и девичью честь. Но даже теперь, несмотря на моё бесчестье, мой отец никогда не позволит мне соединить с тобой свою судьбу". "Я не такой уж простолюдин, у меня есть звание инки. Ещё Великий Манко говорил, что тот, кто сам заслужил звание инки, достаточно знатен, чтобы жениться даже на дочерях правителя. За границей нужно одеваться в простую одежду, чтобы никто не догадался о моём высоком статусе и не взял в плен. Но если ты согласишься стать моей женой, то не думаю, что твой отец будет против". Она посмотрела на меня и сказала: "Я вижу, что ты красив, благороден, смел. Никто никогда не смотрел на меня с таким обожанием. Но я вижу тебя только в первый раз, и не могу так сразу ответить". "Я и не требую ответа сегодня", -- поспешил успокоить её я, -- "Впереди у нас два месяца пути, за это время мы успеем познакомиться получше". Потом я ходил как будто в радужных грёзах. Я мог по глазам видеть, что я ей тоже нравлюсь, и понимал, что только девичья скромность и стыдливость, которых, вопреки распространённым предрассудкам, насильно обесчещенная женщина вовсе не утрачивает, не позволяют ей дать согласие сразу. Я ушёл от неё, полный сладких грёз, и потом пребывал в них почти два месяца. Поначалу она могла только лежать, и я навещал её, беседовал с ней. Ей надо было выговориться после происшедшего, и убедиться, что несмотря ни на что, я всё равно буду любить её. Потом она поправилась, и я под руку с ней стал выходить на палубу. Мы вместе любовались на радуги, и она с удовольствием слушала, как я рассказываю ей о своих подвигах. Только об одном я не имел права рассказывать. Мой отец строго-настрого запретил мне говорить, что я его сын, так как это могло представлять угрозу, в том числе и для меня, и я об этом молчал. Поэтому она считала, что я просто "инка по привилегии", выслужившийся из низов. Однако несмотря на все свои грёзы, я вёл себя с ней так, как будто она была невинной, прекрасно понимая, что иное отношение было бы оскорбительно для неё. Кроме того, нужно было время, чтобы нанесённая ей рана окончательно зажила и соитие не причинило бы ей боли. Но я был счастлив ожиданием и предвкушением, и не думал о том, что за мной следят чьи-то злые и завистливые глаза. Да, я вёл себя непростительно беспечно, хотя прекрасно знал, что за границей расслабляться нельзя. Хотя корабль считается формально частью нашей земли, но всё равно даже и у нас надо глядеть в оба. Пойми, мир полон зла, и мы должны обладать когтями ягуара, если хотим защитить свою жизнь и честь. Враги окружают нашу страну со всех сторон, но есть они и среди нас, и выявить их порой гораздо труднее, потому что они обычно много хитрее и изворотливее. Я тогда не обратил внимания, что нам завидует племянник наместника Тумбеса по имени Ловкий Змей. Некогда, ещё до всей этой истории, он хотел жениться на его дочери, но отец счёл даже его кровь недостаточно знатной. Да и Морской Волне он тоже не нравился. Я не думал о нём как о сопернике и не подозревал о его коварных планах до того самого дня, когда мы прибыли в порт Тумбеса. Я помог твоей матери выйти из лодки и подвёл её за руку к встречавшему нас наместнику. Я сказал: "Вот твоя дочь, я спас её из плена и теперь осмелюсь просить у тебя награды. Я и твоя дочь полюбили друг друга, позволь нам соединить свои судьбы в законном браке". И почтительно склонил голову, ожидая благословения. Но вместо этого наместник смерил меня холодным взглядом. "Не много ли хочешь для себя, мальчишка! Посмотри на свою тунику -- тебе ли заглядываться на знатных девиц?" "Хотя я и молод, но я уже заслужил звание инки, и надеюсь со временем заслужить большего. Что до моей туники -- так дорога требует в одежде скромности". "Ты ещё и поучать меня вздумал, паршивец! В наше время даже шелудивая собака порой добивается высокого статуса, да только это не делает твою кровь благороднее. Ну как отойди от моей дочери". Он накинулся на нас как кондор на добычу, с силой разнял наши руки, ударил меня по щеке, и увёл плачущую дочь за собой. Я стоял как оплёванный, не в силах понять, как это может быть. Как так, я спас его дочь, а мне при мало того что отказали в сватовстве(это ещё куда ни шло), но при всём народе нанесли пощёчину! О причинах этого я мог только гадать... А всё было очень просто -- Ловкий Змей уже успел настроить наместника против меня, прислав ему письмо.

– - Но как он мог это сделать, если вы всё время были на корабле?

– - Ну тут он впервые продемонстрировал свою хитрость. Видишь ли, путешествие по христианским странам даже под видом обычных торговцев чревато почти всегда неприятностями. Местные то тебе днище в корабле пробьют, то поджечь пробуют, то в кабаке с кем-нибудь из твоих подерутся, а ты потом разбирайся.... И ведь своего человека не бросишь, даже если он виноват. Короче, пришлось нам из-за одного такого инцидента задержаться. При этом мы пересеклись с одним из наших кораблей, ну и те предложили от нас почту принять, что мол, живы-здоровы, только небольшая оказия случилась. Я написал своему отцу, ну и Ловкий Змей тоже написал своей матери, прекрасно при этом зная, что содержанием письма она с братом поделится, тем более что дело судьбы его дочери касалось. Ну а в письме мне приписывалось всё, чтобы настроить всю родню моей возлюбленной против меня. Ничего не зная о моём происхождении, Ловкий Змей писал, что мать моя была развратной женщиной, а отец -- вором, сосланным за дело на золотые рудники, что сам я ещё с юности был распутен и легкомыслен, хотя конечно, он старался следить за кузиной. Но я тогда и предположить не мог, за что так жестоко оскорблён. Мои люди утешали меня как могли, и через некоторое время я успокоился, решив, что если дело сводится к моей незнатности, то всё можно исправить, объявив ему о моём знатном происхождении. На почте я получил письмо от отца, в котором он сожалел, что скорее всего из-за нехватки времени не успеет меня встретить, однако просил дождаться его в Тумбесе. Оставалось подождать всего каких-то несколько дней... Но теперь мне было невыносимо ждать, не зная, как там моя возлюбленная. Может, отец обращается с ней жестоко? Может, она в отчаянии от того, что произошло? Шлем-маска простого воина позволяли мне следить за домом, будучи неузнанным, и я увидел её вышедшей на балкон. Значит, её комната была наверху, и скорее всего, она там заперта. Тогда около дома росли деревья, и как только стемнело, я без особого труда вскарабкался к ней. Конечно, она очень испугалась, стала говорить, чтобы я убирался, так как люди её отца и вовсе могут меня убить. Я сказал, что ничего не боюсь, и попросил объяснить, за что её отец на меня так осерчал. Она расплакалась и ответила: "Я понимаю, что ты герой, что такие как ты защищают родину, но... для моего отца это неважно. Он не хочет и слышать о том, чтобы его дочь вышла замуж за человека низкого происхождения и столь низкого рода занятий. Если бы городом каким-нибудь управлял, или был прославленным полководцем... И то мой отец мог бы тебе отказать, так как в твоих жилах нет благородной крови". "Если мой изъян только в этом, то это поправимо. Я не говорил тебе раньше, но у меня в жилах течёт кровь сынов Солнца, по мужской линии я потомок самого Великого Манко". "Как жаль, что я не знала об этом раньше. Ловкий Змей наговорил моему отцу, что ты сын вора и шлюхи". "Да, если я теперь заявлюсь к нему и скажу, кто я на самом деле такой, он скорее всего меня и слушать не будет. Подожди несколько дней, скоро приедет мой отец, я надеюсь, он сможет всё уладить". Она радостно прильнула ко мне, и наши уста слились в долгом поцелуе. В этот момент дверь распахнулась и на пороге появился Ловкий Змей. Он бросил на нас один взгляд, и закричал: "Охальник здесь! Держите его!". "Беги", -- шепнула мне любимая, -- "Мне хуже, чем теперь, уже не будет. Беги, а не то они убьют тебя". Хотя и не хотелось мне её бросать, но пришлось подчиниться. Замешкайся я ещё чуть-чуть, и меня бы схватили. Я убежал из города, решив переждать неприятную ситуацию за городскими стенами, а провинившаяся дочь предстала перед разгневанным отцом. Ловкий Змей расписал перед наместником ситуацию, приврав и приукрасив всё самым бесстыдным образом. Девушка пыталась оправдаться, но немудрено понять, кому больше верил разгневанный отец! В гневе он приказал вызвать знахарку и осмотреть провинившуюся. Увы, дочь не могла противиться этому унижению, и когда знахарка сообщила, что невинность девушки была грубо поругана, ярости отца не было пределов. Ловкий Змей говорил, что за время путешествия я не раз уединялся с ней в каюте, и мне ничего не стоило соблазнить или даже осилить её. Отец потребовал, чтобы его люди разыскали меня хоть на дне морском и привели к нему для расправы.

– - Я был непростительно беспечен, решив, что покинуть город достаточно для моей безопасности. Глядя на морские просторы, я с тоской предавался мечтам и воспоминаниям, когда меня вдруг окружили люди наместника. Они были страшно разозлены, и едва сдерживались, чтобы не растерзать меня по дороге. На мои вопросы они не отвечали, а попытки спросить, по какому праву меня арестовали, только усугубляли моё положение. Меня довольно сильно избили, но когда меня в изорванной тунике, в ссадинах и кровопотёках вели через весь город, это не вызывало особенного возмущения горожан, так как наместник пользовался в глазах горожан несомненным авторитетом, и если уж он приказал кого-то арестовать, то за дело. По счастью, меня увидел один из моих воинов, и я сумел крикнуть ему, чтобы он сообщил о моём аресте главе службы безопасности. Я уже понимал, что только отец сможет вызволить меня теперь, и мне было страшно при мысли, что его что-то задержит. Впрочем, я не боялся за свою жизнь, думая, что наместник не решится пролить мою кровь. Это было бы безумием с его стороны.

Ветерок всё слушал вроде внимательно, но по его лицу нельзя было понять его мысли.

– - Меня поставили перед ним связанного и избитого, и наместник сказал своим людям: "Великое зло причинил мне этот человек. Его долг состоял в том, чтобы хранить мою дочь, беречь её жизнь и честь как зеницу ока, но вместо этого он осквернил её, растлил её девство, и теперь она навек опозорена, и никогда не выйдет замуж. Мои сыновья мертвы и значит, никогда у меня не будет внуков, семя моё погублено, и я умру бесплодным. Скажите, какого наказания, по-вашему, заслуживает этот шелудивый пёс за совершённое непотребство?" Воины молчали, ибо хотя они и уважали своего наместника как отца, предложить убить меня или сделать что-то такое, за что бы последовала серьёзная кара закона, они не решались. И тут опять вмешался Ловкий Змей. "Слышал я, -- сказал он, -- об одной похожей истории, что случилась у белых людей. Там охальник был наказан сообразно совершённому, и даже сам потом признавал, что наказали его справедливо". "Поведай нам её", -- сказал наместник. Только того Ловкий Змей и дожидался: "Давным давно, когда белые люди ещё не плавали за океан, была у одного знатного человека дочь, умница и красавица. Тот человек очень любил свою дочь и счёл нужным обучить её премудростям. Для этого он нанял амаута. У белых людей амаута не должен жениться и думать о женщинах, наука должна быть его возлюбленной, однако тот амаута пренебрёг своим долгом. Вскоре он соблазнил девушку и предавался с ней самому бесстыдному охальству, какое только возможно на свете. Потом он бежал с ней, и заключил с ней тайны брак, однако даже таким образом нельзя было прикрыть позора, ибо амаута не должен жениться, и в конце концов несчастная предпочла скрыться от позора в монастыре. И тогда отец её решил, что наказан охальник должен быть через то, чем совершал своё преступление. Его люди ночью проникли в дом охальника и оскопили его. Так он испил чашу позора, которую заслуживал. Впоследствии он благодарил судьбу, что послала ему испытания, как следует вразумив его". Ловкий Змей поступил очень хитро. Он ничего не выдумывал, даже не давал совет, просто рассказал историю, действительно случившуюся у белых людей в давние времена. Он, правда, опустил некоторые неудобные подробности... не сказал, например, что этот амаута поссорился с церковью, усомнившись в некоторых вопросах, и именно потому над ним стала возможна расправа. Это у нас даже преступник защищён законами в том смысле, что с ним нельзя сделать что-то сверх того, к чему его приговорили по суду. У них же еретик объявляется отлучённым от церкви, и после этого каждый может сделать с ним всё, что захочет. Не сказал Ловкий Змей и о том, что христианин при любом несчастье, даже если он в нём хоть сто раз не виноват, должен искать свою вину и каяться. Но в остальном Ловкий Змей не солгал. Просто зная характер наместника и глубину его обиды, он мог предугадать, что такая идея в такой момент ему придётся по вкусу, а о том, что за такое самоуправство может последовать кара по закону, он в этот момент думать не будет. "Пожалуй, эта та кара, которой этот шелудивец заслуживает", -- сказал наместник, и слова эти звучали как приговор. Представь себе, каково мне тогда было. Я был девятнадцатилетним юношей, стройным, красивым и мускулистым, ещё не познавшим плотских радостей, но полным надежд и предвкушений. Грёзы о том дне, когда я наконец познаю со своей любимой радости плоти, переполняли меня сладким томлением. Волею судеб увидев телесные прелести своей любимой, я порой думал о том, что такая красота создана не для того, чтобы её топтали мерзавцы, но и не для того, чтобы без толку увять в приюте Дев Солнца, нет, это лоно должно породить детей, эти сосцы должны вскормить их... Наших детей... И вот по всем этим надеждам теперь хотели полоснуть ножом, нанести мне увечье, которое навсегда лишит меня возможности любить и быть отцом, которое превратит меня из стройного юноши в жирного урода.... Легче мне было бы услышать свой смертный приговор. Я взмолился о пощаде, но, потеряв голову от панического ужаса, в первую минуту не сообразил сказать о крови Солнца в моих жилах, а в тот момент это было пожалуй единственное, что могло на наместника воздействовать. А через минуту мне просто заткнули рот. Связанного по рукам и ногам меня положили на пол, задрали мне тунику, приспустили штаны... Оставалось нанести только последний удар. Я в ужасе ожидал неизбежного, но тут среди моих врагов возникло замешательство. Гнев их был частично утолён, удар надо было нанести расчётливо и хладнокровно, но сделать такое им было тяжело. Воин, которому вложили в руку нож, поначалу занёс его, но потом отошёл со словами: "Может, не так уж он и виноват, чтобы его так жестоко наказывать. Многие ли в его годы, когда буйствует молодая плоть, безупречны в отношении женщин? Мне вдруг вспомнилось -- ведь я и сам когда-то почти также набезобразничал. А если бы отец моей девушки вместо того, чтобы позволить мне загладить свою вину браком, меня вот так же... ножом?" "Да ведь и он изначально просил о законном браке", -- сказал другой воин. "Вот что я вам скажу", -- добавил третий, -- "Конечно, он виноват, и бесчестье должно быть наказано, но только если мы это сделаем -- то мы сами себе враги. На что надеется Ловкий Змей? Что этот юноша скроет случившееся с ним? А кто сказал, что он скроет? Стыд ему помешает? Ну даже если и так... ведь через некоторое время всё равно будет заметно, что молодой и сильный юноша вдруг стал мрачен, к женскому полу равнодушен, и вместо мускулов у него жирок нарастает. А ведь он не какой-нибудь простой рыбак, а на госслужбе состоит. Там на это обратят внимание, направят к лекарям, те обнаружат увечье... ну а потом он всё и выложит. Нет, а на золотые рудники из-за него идти кому охота?" "А что ты предлагаешь?" -- спросил наместник растерянно. "Отпустить его. Итак он избит и запуган до смерти, теперь крепко подумает, прежде чем охальничать". "Я верил в вас как в собственных сыновей", -- мрачно сказал наместник, -- "неужели моё бесчестье оставило вас равнодушными?" "Не равнодушными, но головы мы ещё не совсем лишились", -- сказал третий воин, -- "Ведь по законам Тавантисуйю даже сыновья должны доносить на своих отцов, если они совершают преступление". "Да, это можно назвать преступлением с точки зрения нарушения закона, однако вы не можете не признать, что моя месть справедлива. Из-за этого паршивца я и моя дочь опозорены!" "Ну насчёт справедливости тут тоже можно поспорить. Ведь он не хотел позорить ни тебя, ни твою дочь, он всего-то хотел взять её себе в жёны, и никак не думал, что ты в ответ на его предложение ответишь не просто отказом, но ещё и оскорблением". "Но потом он как вор, залез в мой дом. С той лишь разницей, что воровать он пришёл не вещи, а моё честное имя. Если воров у нас предают смерти, то он смерти тем более заслужил. Однако для этого нужно, чтобы о моём позоре узнал весь город, а я не могу этого допустить!" "Если дело вскроется, то узнают... Конечно, доносить мы не будем, но и помогать тебе в этом... ты нас не заставишь никак. У нас у самих семьи". Ни жив ни мёртв, переходя от надежды к отчаянью, я жадно ловил каждое слово. Ты видишь источник насилия и зла исключительно в государстве, но ведь тогда наместник действовал как раз вопреки государству и его законам, а его люди подчинялись ему именно в силу его личного авторитета. То есть это было чистой воды самоуправство, так любезный тебе самосуд, -- Инти иронически улыбнулся, -- и остановило их как раз напоминание о государстве и законах. Иные говорят, что у христиан больше свободы. Но что такое их свобода? На практике она оборачивается самоуправством сильных. Сильный может творить по своему усмотрению суд и расправу, уверенный, что ему за это ничего не будет. Христианское правосудие часто наказывает исполнителя, но не того, кто его послал.