Чтение онлайн

— А почему бы нет? — ответила дама. — Взглянем на эти убожества!

После нескольких встреч с графиней Тьерри возненавидел ее, и она ответила ему столь же глубоким презрением. Отношения их, естественно, прекратились.

— Благочестивая шлюха, — отозвался о ней Хайме.

— Ничтожество, набитый дурак, — оценила его графиня. — Заучил несколько фраз, повторяет их где попало и думает, что он гений.

Несмотря на свое презрение к бывшему любовнику, графиня чувствовала себя оскорбленной: только он да еще офицер сумели по-настоящему обидеть ее. Хайме она ненавидела всем сердцем.

У графини собирались реакционеры-аристократы. На этих сборищах она играла первую скрипку и постаралась смешать своего бывшего любовника с грязью. Однако в глазах дам из аристократического круга и знакомых графини Тьерри лишь выиграл после этой амурной истории, а у мужчин она даже вызвала зависть к нему и антипатию.

Эрмида так часто рассказывал родным и своей невесте Матильде о Тьерри, о его скитальческой жизни и любовных приключениях, что домочадцы Карлоса пожелали познакомиться с ним. Карлос пообещал привести его. Когда молодой денди наконец появился, Аделаида мгновенно прониклась восхищением перед ним. Матильда Левен говорила с Тьерри по-английски о литературе и музыке. Этот разговор и познания девушки произвели на него сильное впечатление.

— Какая женщина! — восторгался Хайме, выходя с другом на улицу. — У нее гениальная голова. Поговоришь с нею минуту — и сразу чувствуешь, как она талантлива.

— Да, это верно, — нехотя согласился Карлос.

— Она ваша невеста?

— Да, вроде бы так.

— Друг мой, вам повезло.

Многие посетители парка Буэн-Ретиро не спешили уезжать на лето из города. О таких говорили, что у них туго с деньгами, однако подобные предположения не всегда соответствовали истине. В душах сплетников свили себе гнездо коварство и зависть — пороки, которые столь любила живописать тогдашняя испанская литература. Людей, не располагавших средствами, осуждали за то, что они делают вид, будто у них водятся деньги.

Про других же отсутствовавших завсегдатаев парка рассказывали, что они, мол, разъехались по пригородным деревням, а вернувшись в Мадрид, станут разглагольствовать об отдыхе в Биаррице или Сан-Себастьяне.

Один тогдашний юморист, человек остроумный и при случае зло высмеивавший мелкую буржуазию, не раз описывал подобных людей, проводящих лето в какой-нибудь дыре вроде Араваки или Галапагара, а затем, по возвращении в столицу, хвастающихся тем, что их дочь пользовалась большим успехом на модном французском курорте, названия которого они даже не умели произнести.

Конечно, — и об этом нельзя умолчать, поскольку чужие деньги для нас столь важная тема, словно мы выкладываем их из собственного кармана, — некоторые семьи, часто посещавшие Буэн-Ретиро, предпочитали отдыхать позднее, отправлялись на север лишь в середине августа и оставались затем за границей до начала ноября.

Друзья дона Пако Лесеа летом никуда не уезжали и не жаловались на это: кое-кто из его компании даже утверждал, что самые жаркие месяцы лучше всего проводить именно в столице.

— Жизнь в Мадриде, да еще с деньгами! Что может быть великолепнее? — восклицали они.

Иные, например, глава некой политической партии, человек хитрый, насмешливый и вечно зябнувший, уверяли, что в Мадриде восхитительное лето, за исключением нескольких слишком… прохладных дней.

Многие отстаивали подобные мнения не из лицемерия, а совершенно искренне. Жену и детей они отправляли куда-нибудь па северное побережье, а себя приносили в жертву священным интересам семьи. Эти жертвоприношения выражались обычно в том, что человек ужинал в ночных ресторанах с хористками из итальянской оперетты или фигурантками из варьете, а также играл в казино.

Одной из таких жертвенных натур был маркиз де Киньонес, представительный мужчина лет пятидесяти, с тщательно расчесанной бородой, усами шнурочком, носивший очки, белые гетры и белые перчатки. Голова маркиза напоминала голову манекена с витрины модной парикмахерской. Этот аристократ корчил из себя Дон Жуана, художника и дуэлянта. Когда в каком нибудь солидном театре давали пышную премьеру, он ссужал труппу коврами и мебелью из своего дома. Буржуа на все лады превозносили подобную щедрость и предупредительность, восхищаясь ими так, словно это был серьезный вклад в развитие культуры и социальный прогресс.

Маркиз обладал редкими и недоступными для непосвященных познаниями. Он располагал достоверными данными и точной, научно обоснованной информацией о хороших портных, экипажах, лошадях, шляпах и тростях. А о кулинарных тонкостях нечего и говорить! Если он гарантировал вам сотерн, устрицы или белую икру — черная считалась тогда не очень изысканной закуской, — то этому можно было верить не менее твердо, чем если бы вам это обещал сам его святейшество римский папа, который, как известно, непогрешим со времен Пия IX.{240}

Киньонес, приметная фигура в фойе театров и уборных актрис, считал себя полубогом, человеком эпохи Возрождения, новым Медичи;{241} с видом покорителя женских сердец он одарял дам банальными комплиментами с претензией на язвительность, которые выслушивались с многозначительной миной, хотя на самом деле пропускались мимо ушей.

Был у маркиза и своеобразный Сосия{242} — его друг, комический актер, видевший в Киньонесе свой идеал, подражавший его манере говорить и одеваться и, без сомнения, считавший его безупречным образцом мужчины. Этот лицедей играл в комедиях роль аристократов, видимо, из-за своего сходства с маркизом. Все принимали его за этакого Петрония{243} и новоявленного arbiter elegantiarum. У него была привычка носить перчатки в руке и, садясь, отбрасывать фалды сюртука, что представлялось ему, вероятно, признаком чрезвычайной элегантности и утонченности.

Другим поклонником маркиза Киньонеса и его закадычным другом был Пепито Веларде. Этот корчил из себя аристократа и великого художника одновременно. Веларде писал весьма посредственные портреты, довольно схожие с оригиналом — точь-в-точь раскрашенные и отретушированные фотографии. Он специализировался на изображении разряженных женщин в мантильях с бахромой, с лорнетом в руке, которых он увековечивал на фоне Пласа-де-Торос или ипподрома, в зависимости от приверженности заказчицы ко всему английскому или ко всему испанскому. Пепито умело рекламировал свою живопись в аристократических домах и много зарабатывал, хотя брал за свои труды относительно дешево. Его не грызли сомнения: он был новым Джордано, {244} еще одним Luca fa presto [60] .

В облике Пепито, всегда лощеного и одетого по моде, было что-то рыбье: известная рыбообразность всегда считалась в Испании признаком аристократизма. Усы с закрученными кончиками топорщились, волосы — а ла утопленник, то есть прилизанные. Поэтому он был из тех, кто чешет себе голову крайне осторожно, одним пальчиком. Веларде мнил себя Ван-Дейком{245} своей эпохи. На самом же деле он был Ван-Дейком базаров и постоялых дворов.

В середине августа наш художник отправлялся в Сан-Себастьян. Там, танцуя вальс-бостон в казино и нежно наклоняясь то к правому, то к левому плечику дамы, он не переставал нашептывать ей о том, что больше всего на свете мечтает написать портрет своей партнерши в мантилье с бахромой и с лорнетом в руке, дабы увековечить ее на фоне Пласа-де-Торос или ипподрома, в зависимости от… и получить за это деньги. Последнее, конечно, лишь подразумевалось и отнюдь не произносилось вслух в минуты самозабвенного опьянения танцем.