Чтение онлайн

Как-то вечером дон Пако Лесеа представил Хайме Тьерри своего друга сеньора Куэльяра и его дочь Хосефину.

Сеньор Куэльяр, высокий, стройный, горделивого вида мужчина с маленькой головой и седой бородкой клином, напоминал придворных с картин Эль Греко.{250} Ему не хватало только брыжжей. По словам дона Пако, Куэльяр не носил принадлежавший ему титул маркиза де Пастрана, который должен был перейти к его старшему сыну. Хосефине со временем предстояло стать графиней Хадраке.

Два дня спустя, когда Хайме сидел в парке с доном Хуаном Геварой, мимо них прошли сеньор Куэльяр с дочерью. Хайме поздоровался, Хосефина взглянула на него и улыбнулась.

Тьерри поднялся, намереваясь пойти вслед за девушкой; дон Хуан присоединился к ним. Спектакль еще не кончился, но отец и дочь уже направлялись к выходу — они, видимо, спешили домой.

— Пойду взгляну, куда поедет красотка, — сказал Тьерри.

— Я провожу вас немного.

— Очень рад. Как вам показалась девушка?

— Иберийский тип. Будет отличной матерью семейства.

— Вы находите?

— Да. Сейчас, как видите, она худенькая, но после замужества располнеет.

Тьерри рассмеялся. Сеньор Куэльяр с дочерью вышли на площадь Сибелес и сели в ожидавшее их ландо.

— Возьмете экипаж и поедете за ней до их дома? — спросил доктор.

— Нет, сегодня не стоит. Не думаю, что такая поездка входит в церемониал жениховства. А вы как считаете?

— У меня нет опыта в таких делах.

— Полно скромничать!

— Нет, нет, это действительно так. Однако еще рано. Не зайти ли нам куда-нибудь?

— Куда вам угодно?

— Вернемся в театр?

— Стоит ли?

— Зайдемте выпьем что-нибудь.

Они сели у киоска с прохладительными напитками на Прадо. В те годы на бульваре не было ни пальм, ни зеленых газонов с цветами, и он напоминал собой песчаный овраг с пешеходной дорожкой посередине, по которой летними вечерами вдоль выстроившейся шеренги стульев и скамеек прогуливался простой люд. Тут сидели мастеровые с семьями. Несколько девочек распевали звонкими голосами:

— В этих песнях есть что-то милое, — заметил доктор.

— Да, весьма.

Девочки продолжали петь:

— Сколько прелести в этих детских песенках! — восхитился Тьерри.

— Когда я сижу на этом бульваре, — продолжал доктор, — мне приходят на память первые строки одного, должно быть, очень старинного романса. Начинается он так:

— А как дальше?

— Дальше я не помню. Впрочем, у меня есть журнал с несколькими старинными романсами. Там помещен и этот. Я вам принесу.

— Вот и прекрасно.

От разговоров о реализме и поэтичности старинных романсов они перешли к натурализму и тогдашней литературе. Дон Хуан был приверженцем научно-экспериментального романа: несколько лет назад он прочел произведения писателей-натура-листов, пользовавшиеся тогда популярностью и увлекавшие читателей. Тьерри находил их скучными и однообразными. Испанские писатели-реалисты ему тоже не нравились, Хайме казалось, что они принижают действительность, изображают ее ничтожной и низменной. За разговорами время летело незаметно.

— Ну, мне пора, — сказал дон Хуан. — Побреду потихоньку — я ведь живу на улице Аточа.

— Я немного провожу вас, — вызвался Тьерри.

— Хорошо, пойдемте.

Они поднялись и пошли по Прадо, продолжая спор и повторяя друг другу одни и те же аргументы. Наконец собеседники добрались до улицы Аточа, но так как доктор Гевара выражал явное желание продолжить дискуссию, они снова вернулись на Прадо.

Гуляющие уже разошлись, бульвар был пустынен и мрачен. По нему прохаживалось лишь несколько старых проституток в светлых платьях, кое-где под деревьями виднелись силуэты мужчин.

— Посидим немного, — предложил Тьерри.

Они сели на скамейку и помолчали, а поднявшись, возобновили разговор, перескакивая с одной литературной темы на другую. Тьерри рассказал о своем позавчерашнем споре с Агилерой относительно стиля. Агилера защищал мысль о том, что стиль — это правильность и чистота речи; Тьерри держался иной точки зрения.

— Конечно, можно выработать стиль, подражая нескольким признанным авторам. Но какую ценность будет представлять собой такой стиль? — спрашивал он. — Я полагаю, что до тех пор, пока человек пишет не своими словами, а кому-то подражает, у него нет никакого стиля.

— Это чисто биологическая концепция стиля, — возразил доктор. — У нее только один недостаток — она неосуществима на практике.

— А я считаю, что тот, кто нашпигован цитатами из старых писателей, не может быть хорошим стилистом.

— Но ваше требование неосуществимо, — настаивал Гевара. — В таком случае каждому пришлось бы изобретать свой собственный язык.

— Я, конечно, понимаю, что несколько преувеличиваю; во именно таков должен быть идеал настоящего стилиста.

— А я думаю, писатель тот, у кого есть что сказать людям, своими словами или чужими — неважно.

— Иной считает, что у него литературный талант, — продолжал Тьерри. — А есть ли этот талант у него? Не знаю. Лично для меня самое главное — жить и мыслить свободно, сбросить с себя ярмо, навязанное мне любимыми авторами, и понять наконец, стою я сам чего-нибудь или же я полное ничтожество.

— Это можно проверить, попробовав свое перо, — вставил доктор.

— Но ведь я сомневаюсь не только в выборе занятия как такового, но и в том, есть ли смысл связывать с ним свою судьбу. Что лучше: спрятаться в свою раковину и спокойно отсиживаться в ней или вести жизнь писателя, которая обязывает тебя охватить столь многое, и постоянно ощущать себя новым человеком — то богачом, то рабочим или бродягой, то святым, то убийцей, а в сущности, быть простым смертным? Может статься, во втором случае жизнь приносит тебе немало даров; однако не исключено и другое — что человеку в его уединении судьба дарует лишь одно благо, но насладится он им полнее. Одно дело вода в реке, другое — вода в бассейне.

— И все-таки, друг мой, надо решать. Уже пора, — сказал доктор.

— Да, вы правы.

Оставив литературные темы, интересовавшие дона Хуана Гевару гораздо меньше, нежели Тьерри, они заговорили о своих знакомых из компании дона Пако и Монтеса Пласы, к которому доктор испытывал явную антипатию.

— Я бы этому Пласе не доверял.

— Согласен. Наши отношения никогда не станут близкими.

— Это человек, — продолжал доктор, — из породы тех опасных демократов, которые в жизни эгоисты, каких мало. Их матери все время проводят на кухне, а сестры обшивают своих братцев и до поздней ночи ждут их возвращения. На людях они воинствующие демократы, дома — деспоты.