Чтение онлайн

— Выходит, я для тебя ничего не значу?

— Ничего.

Пораженный Хайме замер и внезапно, как ребенок, разразился слезами.

— Не надо, Джимми! Не сходи с ума! Ты же знаешь, что все это неправда. Я тоже люблю тебя.

Конча сказала это, как человек, который пытается успокоить плачущее дитя: она была несколько удивлена слабостью Тьерри, который прежде так гордился своими бесстрастностью и мужеством.

Успокоившись, Хайме спросил:

— Как ты думаешь, я не мог бы поехать с тобой в деревню?

— Нет, сейчас нельзя.

— Почему? Из-за твоего мужа?

— Нет, мой муж не испытывает к тебе ненависти. Он такой странный…

— Тогда почему?

— Потому что ты непременно устроишь скандал. Споры, безумные выходки, упреки… Нет, это немыслимо. Я буду наезжать в Мадрид при всякой возможности и обещаю, что, если ты не наделаешь глупостей, возьму тебя в деревню.

Тьерри жил какой-то странной жизнью: у него часто бывал жар, и тогда одна щека загоралась горячечным румянцем. Распад личности происходил катастрофически быстро. Он терял ощущение реальности и все чаще чувствовал себя подавленным. Его снедала тоска, и он уже не знал, были ли эти частые приступы меланхолии неизбежным следствием болезни или он сам по глупости вызывал их.

Конча, встречаясь с ним, постоянно твердила:

— Ты похудел, милый, береги себя.

Она советовала ему обратиться к хорошему доктору; если он согласен, она покажет его своему домашнему врачу.

Тьерри не желал думать о своей болезни. Настояния Кончи лишь укрепляли его подозрение, что ее заботы о нем всего-навсего уловка, способ увести разговор подальше от самой важной темы: от их любви, от их будущего. Конча казалась такой спокойной, была так поглощена своими детьми, улыбалась так безмятежно, что мысль о возможности потерять ее окончательно подавляла Тьерри, лишала его сна и покоя. Он слишком хорошо понимал, что, как ни ласкова с ним Конча, она устала от этой неистовой и трагической любви. Ей хочется одного — жить спокойно и целиком посвятить себя детям.

Прошел месяц, и Конча стала собираться в дорогу: она опять уезжала. Муж ее наконец пожелал упорядочить свою жизнь, помирился с женой и покаялся в своих ошибках, которые внесли такую неразбериху в их совместное существование.

Он упросил ее ради детей уехать с ним в имение и пожить там несколько лет, начисто забыв о прошлом.

— И ты поедешь? — спросил Тьерри.

— У меня нет другого выхода. Я делаю это из-за детей. Ради них я готова на все.

Хайме растерялся, потом начал приводить свои весьма однообразные доводы: они всегда сводились к одному и тому же — он ее любит, и она не вправе его покинуть.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что любишь своего мужа? — сердито, как капризный ребенок, спросил он.

— Конечно, люблю. Я его жалею.

Вернувшись домой, Тьерри всю ночь проплакал. Прилив горечи, затопивший его душу, отхлынул, обнажив ее дно и оставив на нем, словно ил, чувство опустошенности и бессилия.

Отсутствие Кончи затягивалось, письма приходили все реже. От Альфредиссимо, который был знаком с управляющим Вильякаррильо, Тьерри узнал, что Конча обратилась к религии и что в доме маркизы в качестве ее духовного наставника поселился монах-иезуит. Хайме снова склонился перед деспотической диктатурой доктора Монтойи. Таяли последние деньги. Он подписал векселя, которые уже не мог оплатить, и многим задолжал. Несколько раз ему пришлось обращаться к местной ростовщице, донье Паките, которая влачила нищенское существование в соседнем домишке, хотя, по слухам, у нее были миллионы.

Жена дона Флорестана дель Рай навестила Тьерри и поразилась, увидев его в столь плачевном и подавленном состоянии. Сильвестра, женщина от природы очень хитрая, поплакалась ей, сказав, что ее сеньорито обманули, и жена покойного ростовщика сказала, чтобы в случае крайней нужды домочадцы дона Хайме обратились к ней за помощью.

Бельтран и Сильвестра всячески убеждали больного не ездить в центр города и не встречаться со знакомыми; в его состоянии это было безрассудством. Однако доктор Монтойа позволил ему выходить из дома в солнечные дни и прогуливаться в окрестностях с доном Клементе, художником Диасом дель Посо и Вегитой; когда их не было, Хайме сопровождал Манолин.

Тьерри часто повторял:

— Жить без увлечения и страстей не стоит труда.

Дон Клементе пытался доказать ему, что н увлечения и страсти — сплошные глупости, а жизнь похожа на сложный цирковой трюк, который нужно выполнить до конца, глядя в лицо смерти, но не думая о ней.

— Человек сам по себе — сухой лист, упавший с дерева. Природе он не нужен и никому нет до него дела.

Тьерри чувствовал себя подавленным: его снедала странная апатия и тоска.

— Этот человек уже израсходовал всю свою жизненную энергию. И даже если он вылечится, ее источник, вероятно, иссяк в нем навсегда, — говорил Монтойа.

Будь у Тьерри достаточно душевных сил и вера в бога, он, несомненно, последовал бы примеру пианиста из Памплоны, который играл раньше в «Артистическом кафе», а теперь, по слухам, ушел в один из бургосских монастырей.

Тьерри плохо спал. Измученный долгими часами бессонницы, он тщетно пытался забыться сном — это удавалось ему только под утро, да и то ненадолго. Он запомнил все звуки в квартале: пение петухов на рассвете, грохот тележек мусорщиков, крики бродячих торговцев, звон колокола в дальней церкви, голоса продавцов газет. Нередко его будил слепой нищий старик француз, игравший на старинной шарманке чувствительные мелодии. Утром он слышал разговоры Бельтрана и Сильвестры, крики детей, стук плотницкого молотка в мастерской. Приступы отчаяния чередовались у Хадме с периодами полного равнодушия.

— У него есть еще в запасе кое-какие силы, — уверял Монтойа. — Если он не наделает глупостей и правильно проведет зиму, весной его можно будет отправить в горы, а там посмотрим…

Тьерри был весьма встревожен расходами по дому и говорил Сильвестре, что если уже нет денег, то ему лучше отправиться в больницу. Иногда он горько жаловался на то, что Конча бросила его, и строил нелепые планы поездки к ней в деревню.

— Не сходите с ума, сеньорито, — умоляла Сильвестра. — Что сказала бы ваша бедная матушка! А эта женщина еще вернется, не сомневайтесь: она любит вас. Она снова приедет сюда, и вы с ней еще поладите.

— А по-моему, она не приедет.

— Что вы! Как ей не приехать! Не дурите… Она приедет, она не сможет жить без вас.

Священник дон Антолин, стуча кулаком но столу и бранясь, призывал Хайме быть мужчиной. Дон Клементе, Диас дель Посо и Вегита в один голос советовали ему набраться твердости. Как-то раз к Хайме явился с визитом Альфредиссимо в сопровождении элегантного и приятного церковнослужителя, довольно светского вида. Узнав, что Тьерри болен, Альфредиссимо сильно расстроился и предложил свои услуги. Спутник его оказался баскским иезуитом, в свое время жившим в Англии и в Соединенных Штатах. Он был знаком с Кончей Вильякаррильо, которая наверняка и прислала его.

Иезуит, маленький симпатичный ясноглазый человечек, видимо, знал об отношениях Тьерри с Кончей. Все трое долго говорили об общих знакомых, особенно о семье Вильякаррильо. Альфредиссимо уверял, что у маркиза очень добрая душа; возможно, он во многом заблуждался, но все-таки он был на редкость сердечный малый.

— Мне кажется нелепым, что вы, человек с такими задатками, губите свою жизнь и молодость, цепляясь за женскую юбку, — упрекнул Хайме иезуит.

Тьерри внимательно выслушал его и во многом с ним согласился.