Чтение онлайн

Пока юноша не найдет занятия, которое будет соответствовать его собственной природе, он никогда не будет счастлив. Радость в работе является тогда, когда человек может выразить себя в работе. Тяжелый и несоответствующий труд отталкивают каждого человека, но та форма работы, которая дает человеку возможность выразить себя, это — всегда наслаждение.

Людей пугают не усилия. Понаблюдайте за играющими в гольф: они любят свои усилия, потому что любят игру.

Старайтесь уменьшать черную работу. Если она неизбежна, сокращайте её часы так, чтобы люди имели время расширять и развивать те качества, в которых человеческое существо может проявить себя. Я не хочу этим сказать, что мы всю нашу черную работу будем делать с помощью машин, но мы достигнем больших результатов, когда силы тех, кто чувствует в себе стремление к знанию, не будут применяться к подобным формам работы только потому, что они бедны. Вот почему я говорю, что воспитание должно быть бесплатным; образованная страна будет всегда более продуктивна даже в необходимых промышленных производствах, чем невежественная и более глупая страна.

Каждый ребенок, рождаемый в мир, имеет право на условия, которые делают для него возможным развить в полноте все качества, принесенные им с собой. И пока это не станет отличительным признаком нашей цивилизации, нас не должна удовлетворять социальная система нашей страны.

Я не хочу этим сказать, чтобы забастовки были справедливы и разумны; но забастовка, если она совершается людьми разумными, имеет целью не только денежную плату, но и возможность более человеческой жизни, которую деньги дают работникам и их детям и женам. Не настало ли время для нас, знающих, как много дает воспитание и деликатность обращения, — что старое общество доказало наглядно, дав стране цвет её цивилизации, но затоптав при этом всех остальных — не настало ли для нас время осознать, что каждый ребенок, родившийся в демократической и цивилизованной нации, должен иметь все возможности, которые воспитание может дать ему? Что бедность не должна служить для него препятствием, и богатство не должно влиять на его воспитание? Вы можете встретить ребенка, рожденного в богатстве, с ограниченными способностями и ребенка, рожденного в трущобе, с такими могучими способностями, что они способны поднять его и сделать гордостью нации.

Помните, что дети приходят к вам неспособные заявлять свои права. Они не могут требовать, чтобы их будущее было сделано более счастливым для них. Это — наша ответственность, это — наш долг.

И те силы, которые следят за нарушенной в мире справедливостью, судят нации по тому, как они относятся к детям, рожденным у их очагов.

Сегодня мне приходится в одной лекции разобрать две темы, каждая из которых требовала бы отдельного рассмотрения. Наука и искусство составляют сферы столь обширные и глубокие, что было бы правильнее посвятить им две отдельные лекции, если бы было время.

Их сближает то, что оба — и наука, и искусство — представляют собою два пути изучения божественного откровения, откровения самого Бога в проявленной природе. Это два различные способа изучения проявленного мира, два способа выведать нечто о природе того Единого, который проявил часть себя во вселенной.

Рассматривая вопрос с этой точки зрения, вам может быть ясно станет, почему в этой серии лекций Божественное Проявление представлено как Религия, Наука и Искусство.

Религию можно определить как откровение всемирного Духа духу человеческому — этому фрагменту его самого. Понимая так, мы постигаем всю глубину слов Тениссона, обращенных к человеческому духу:

И только этим путем, — хотя и этот путь ограничен, — может быть дано человеку наиболее полное откровение той Единой Жизни, которая как бы вливается в него, — которая есть человеческий Дух, божественный фрагмент самого Бога. В предыдущей лекции о религии мы видели, что это откровение составляет ту часть религии, которую мы называем мистицизмом; схождением в глубины своей собственной природы, где человек убеждается в своей божественной сущности.

Углубляясь в понимание Науки и Искусства как путей познания, нам становится ясно, что древние греки черпали свои представления из подлинного божественного источника жизни, когда представляли его как Добро, Истину и Красоту.

Добро, в смысле совершенной праведности, пребывающей во всех законах, которые помогают человеку возвыситься до сверхчеловека, до божества. Затем — Истина, которую человеческий ум исследует во внешнем мире, прибавляя факт к факту, знание к знанию, улавливая проблески истины в природе и узнавая, что они раскрываются для нас посредством человеческого разума. И, наконец, Красота: разве, в усилиях выявить Красоту во всех формах Искусства, нам не становится ясно, что Бог в природе проявляет себя как Красоту, и что в окружающем нас мире нет ничего говорящего о его природе, что бы не было отмечено печатью его Красоты.

Исходя из этой мысли, естественно стремиться сделать нашу жизнь отражением божественного, прекрасным в своем человеческом проявлении. Стремясь к Красоте, поклоняясь ей и живя ею, насколько это возможно для нас, мы сами становимся слабым отражением Того, который есть сама Красота, налагающая свою печать на все произведения окружающей нас природы.

Подобное понимание Красоты есть великое откровение, данное нам Богом посредством его проявления в Истине и Красоте. Все отделы нашей человеческой мысли становятся таким образом "обожествленными", как выражается римско-католическая теология, говоря об "обожении человека", одно из наиболее глубоких изречений, когда-либо высказанных; нам следовало бы всегда помнить его, как указание на те чудесные возможности, которые лежат перед человеком, стремящимся к совершенству.

Это обожение человека есть вершина римско-католического идеала святости. В долгом пути восхождения человека много ступеней должно быть пройдено, прежде чем он откроет, что сущность его — божественна. Этот процесс, одновременно научный и мистический, названный римско-католическим теологом внутреннею молитвою, [5] — имеет своим завершением обожение человека.

Но, имея дело с наукой и искусством, мы стремимся познать нечто о божественной природе посредством изучения той эманации божества, которую мы знаем как окружающую нас природу — наш феноменальный мир.

И, наблюдая его, нам следовало бы вспомнить, какое большое значение придавали великие Учителя человечества тому факту, что видимая, преходящая природа не могла бы существовать, если бы за ней не скрывалось нечто невидимое, вечное.

Господь Будда, пытаясь возвысить мысль своих учеников до понимания нирваны, — которая не может быть описана и к которой даже наиболее проникновенная мысль может приблизиться только через постоянное отрицание: "не это", "не это", всего проявленного в окружающем нас мире; — Будда даль свое великое и возвышенное учение о том, что если бы не было несотворенного, не было бы и сотворенного, и если бы не было вечного, не было бы и преходящего. Так вел он человеческую мысль всё выше и выше, пока в ней не загоралась искра представления о природе Вечного и не освещала темноту ограниченного человеческого ума.

Интересно отметить, что Джордано Бруно — последователь учений Пифагора в дошедших до него традициях великой Пифагорейской школы, которая была основана в Южной Италии и на о. Сицилия — Бруно, разрабатывая свою философию по линиям пифагорейцев, указывал изучающим природу с научной точки зрения, что каждый новый факт, открываемый им в природе, есть не более, как одна буква в имени Бога.

И это слово "Имя" есть тот древний термин, которым обозначалась истинная суть бытия всякой вещи. Это то, что подразумевается в египетских священных писаниях, когда говорится, что каждый творит свой собственный мир согласно слову. "Слово", соответствующее греческому слову "Логос", которое говорит о самой сущности его совершенства, и которое в нашем Евангелии переведено, как "Слово". И это высочайшее "Слово" как бы напечатлено на разнообразии природы, в той множественности её форм, посредством которой она ищет разнообразить хотя бы слабым отблеском всё совершенство божественного мира.

Эта древняя идея приводит к тому, что природу нужно уметь читать, как святое Писание. Это — идеал для ученого, ищущего высших истин и изучающего природу посредством аналитического умственного процесса: собирая и анализируя факты, он усилием синтезирующей мысли переходит от многообразия тщательно классифицированных фактов к объединению их в единую широкую формулу, выражающую закон природы.

Рассматривая ученого в его "божественном терпении исследователя", в его настойчивом искании истины и постоянном отбрасывании полуистин; в его отречении от построений, основанных на недостаточно совершенном синтезе и его готовности заменить его иным, в котором укладывались бы и факты, ранее неизвестные для него — мы видим, как этот терпеливый путник взбирается от видимого к невидимому, от феномена к нумену, от внешней природы к её сущности, к внутреннему Богу.