Чтение онлайн

Если так все обстоит для обычных людей вроде нас, насколько же более странно, должно быть, родиться в семье, чьи стремления всегда на виду, чью личную жизнь приходится защищать и охранять постоянно, словно некую ужасную тайну? Несмотря на все богатство и власть, дети царской фамилии и большинства семей элиты воспитываются в атмосфере, лишенной человеческого тепла. О чем они говорят за обедом? О государственных делах? О правилах поведения на торжественных пиршествах? Приходится ли им раз за разом выслушивать истории о героических деяниях деда, Аменхотепа Великолепного, на которого, как они прекрасно понимают, они никогда не будут похожи? И если мои девочки спорят из-за того, кому из них принадлежит гребень, то каково же, когда братья и сестры начинают бороться за обладание сокровищами, властью, Обеими Землями?

Но я видел брата и сестру, которые, как казалось, вовсе не боролись друг с другом за власть. Они держались вместе и поддерживали друг друга; возможно, их связывали общие невзгоды и страдания под надзором Эйе. Их взаимная привязанность казалась совершенно искренней. Однако план Анхесенамон имел один изъян: Тутанхамон не был царем-воином. Возможно, он имел целый ряд интеллектуальных достоинств, но очевидно, царь не обладал физической мощью и неустрашимой доблестью. К несчастью, мир требует от властителей демонстрировать энергичность и мужественность на парадах, в торжественных выступлениях и в перипетиях власти. Да, можно высечь из камня героические статуи и вырезать на стенах храмов впечатляющие изображения, восславляющие подвиги Тутанхамона, его боевые походы и восстановление старых традиций и полномочий. Тут помогла бы и родословная Анхесенамон, поскольку она, хотя и была еще молода, но уже сильно напоминала свою мать, вызывая в памяти ее красоту, ее популярность, ее независимость мышления. И этим вечером Анхесенамон выказала замечательную стойкость, противостоя Эйе. Но факт оставался фактом: в самом сердце великой драмы государственной власти таился изъян — Образ Живого бога был умным, но испуганным и физически не очень годившимся для героических деяний молодым человеком, что делало уязвимым и его самого, и царицу. И тот, кто мучил царя, насылая на него страхи, понимал это.

Танеферет стояла в темном дверном проеме, наблюдая за мной. Я подвинулся, давая ей место. Она села рядом, взяла с блюда орешек и принялась его покусывать.

— Настанет ли когда-нибудь ночь, когда я буду знать наверняка, что никто не постучит в дверь и не потребует от тебя идти с ними?

Я обнял ее одной рукой и притянул к себе, но не этого она от меня хотела.

— Никогда, — промолвила она. — Этого не будет никогда.

Ни одно слово не пришло ко мне на помощь, чтобы исправить положение.

— Пожалуй, я привыкла к этому. Я принимаю это. Знаю, это твоя работа. Но порой — как сегодня вечером, когда мы празднуем, — я хочу, чтобы ты был здесь, и хочу знать, что ты не уйдешь. И это невозможно. Потому что преступления, жестокости и кровопролитие творятся людьми постоянно, и у тебя всегда будет новая работа. И всегда к нам будут стучать в дверь по ночам.

На меня Танеферет не смотрела.

— Я всегда, всегда хочу быть здесь, с тобой, — запинаясь, пробормотал я.

Она повернулась и поглядела мне в глаза.

— Я боюсь. Я боюсь, что однажды ты не вернешься ко мне. И я этого не вынесу.

Танеферет печально поцеловала меня, поднялась и вышла в темноту коридора.

Царский кортеж вступил в огромный зал для совещаний в Карнакском храме, шум и крики смолкли, словно перед началом спектакля. Ослепительный свет позднего утра лился из ряда верхних окон в сложенный из камня зал. По толпе собравшихся прокатился шепот, эхом отдаваясь от величественных колонн, и затем стих.

Тутанхамон и Анхесенамон вместе шагнули на помост, попирая маленькими царственными ногами фигуры врагов государства, изображенные на ступенях. Они повернулись и уселись на троны в ярком круге света. Они были похожи на маленьких богов — и вместе с тем выглядели такими молодыми! Их безукоризненной формы руки сжали подлокотники тронов в виде резных львиных лап, как если бы они повелевали и самой дикой природой. Я заметил, как Анхесенамон быстро прикоснулась к руке мужа, словно подбадривая его. В белых льняных одеждах, в великолепных ожерельях, украшенных головой коршуна и распростертыми крыльями, они сияли славой.

И что за гротескную процессию представляли собой члены совета! Древние старики, сгорбленные, поддерживаемые слугами, которые оставили свои лучшие дни давным-давно в прошлом; лица с несмываемой печатью привычной для их положения роскоши и продажности, с навечно застывшей на них высокомерной усмешкой — она читалась и в морщинах стариков, и во вкрадчивой самоуверенности молодых. Мягкие руки, отвисшие животы… Жирные трясущиеся щеки, почти женоподобные рты, наверняка полные остатков гнилых зубов… Члены совета с быстрыми, смышлеными взглядами, оценивающими постоянные изменения в политической ситуации и возможные ходы многомерной игры, которую они ведут между собой. И тираны — эти дородные, пышущие злобой громилы, вечно выискивающие жертву, кого-нибудь, на кого можно напасть, а затем обвинить. Я вдруг понял, что один из этих последних пристально смотрит на меня. Это был Небамон, начальник городской Меджаи. Судя по всему, он пребывал в несказанной ярости из-за моего присутствия на этом элитном сборище. Я приветствовал его дружеским кивком, с виду полным почтения. Я надеялся, что он оценит всю глубину иронии, с которой был сделан этот жест. Затем я повернулся и принялся глядеть на царя. В конце концов, когда воцарилось абсолютная тишина, Тутанхамон заговорил. Его голос был высоким и не сильным, однако разносился громко и ясно в тишине огромного помещения.

— Сооружение Колонного зала в честь Амона-Ра, Царя Богов, осуществлялось в равной степени на деньги этого храма и нашей собственной царской казны. Это — знак единства наших целей. Строительство этого замечательного памятника было начато по приказу моего деда, Аменхотепа III. Он был бы горд, если бы увидел, как то, что он задумал много лет назад, было наконец приведено к величественному завершению силами его внука.

Тутанхамон помедлил, прислушиваясь к выжидающему молчанию, царившему в комнате.

— Наша страна сама по себе — великолепное здание, огромное сооружение, которое пребудет вечно. Мы, все вместе, строим новое государство — и этот новый зал, высочайший и наиболее впечатляющий из всех, что стоят или когда-либо стояли на земле, служит свидетельством наших побед и устремлений, а также нашей близости к богам. Я приглашаю всех вас, великих мужей совета этого великого города и Обеих Земель, присоединиться к нам на этом праздновании в его честь, ибо вы принимали участие в его строительстве, и мы желаем соединиться с вами в его славе!

Его тихая речь была поддержана молчаливым откликом собрания. Многие согласно кивали, довольные тем, что он не забыл никого из них.

— А сейчас я приглашаю Эйе, нашего регента, Отца Бога, который так хорошо служил нам все это время, обратиться к вам от нашего лица еще по некоторым государственным вопросам.

Возможно, я был не единственным, кто отметил новый и любопытный намек на напряжение в искусно употребленном царем прошедшем времени. Эйе наверняка должен был услышать это, с его-то вниманием к тончайшим нюансам, однако он не подал вида. Регент медленно выступил вперед из тени, скрывая боль, грызущую его старые кости словно собака, и занял положенное ему место ступенькой ниже царя с царицей. Он обвел властным взглядом лица перед собой. Его лицо было изможденным, взгляд — безжалостным и немигающим. Затем, своим почти лишенным интонаций голосом, он начал оглашать обширный, безжизненный, формальный ответ царю и собранию. Я поглядел вокруг: слушатели подались вперед, ловя каждое слово, словно были очарованы не содержанием речи, но его неотразимым спокойствием, гораздо более эффективным, нежели несдержанная и пустая шумливость. Закончив, Эйе обратился к настоящей повестке дня.

— Вслед за постыдным и недопустимым происшествием на празднестве было проведено тщательное расследование, со всей расторопностью и умением, на какие только способна наша городская служба охраны правопорядка.

Он принялся всматриваться в толпу, пока не обнаружил Небамона, и кивнул ему. Окружавшие начальника Меджаи люди тоже закивали, выражая ему почтение. Небамон моментально надулся от гордости.

— Зачинщики сознались и были посажены на кол, вместе с женами, детьми и всеми членами их обширных семей. Тела были выставлены напоказ на городских стенах. И хотя нет наказания, достаточного для подобного преступления, урок был преподан, и проблема, таким образом, полностью решена.