Чтение онлайн

Но весь день деревня не оставляла ее одну: в каморку к ней приходили мужики и бабы, что-то приносили, чем-то ее кормили; протискивались в низенькую дверь, садились на скамью, стояли у дверей — молча сочувствовали, молча выходили, сменяли друг друга.

Вечером, когда все разошлись и сельсовет опустел, Маруся осталась в каморке одна. Засветив лампу, она села к окну, со страхом косясь на кровать, где еще утром лежала мертвая мать: тело ее снова сковал ужас, казалось, даже волосы шевелились на голове. С надеждой смотрела она на маленькое окошко, поторапливая и без того скорый северный летний рассвет. Ребенок тихо спал на сундуке. Маруся, задремывая, вскидывалась вдруг, со страхом вслушиваясь: дышит ли? Наконец и ее сморило: она задремала, уронив голову на руки.

Но вот ребенок заворочался и кыркнул, прося есть: наступило время первого утреннего кормления. Очнувшись, Маруся взяла на руки дочку и начала кормить ее, вновь и вновь умиляясь своей малютке: "Одни мы — да не одни, нет, вот нас сколько, вот мы какие маленькие… жаль, бабушка не видала…" — Маша всплакнула было, но побоялась напугать ребенка. Покормив его, она подняла отяжелевшую голову — и легкая улыбка тронула ее лицо: за окном, как и в далеком теперь ее детстве, золотя купола церкви, вставало неяркое утреннее солнце, заливая всю деревню и маленькую ее каморку ровным и теплым светом.

— Ха-ха-ха, ха-ха-ха!

Нина осторожно прицепила впереди сидящему студенту под воротник бумажку с надписью, выведенной крупными буквами: "ЛЮБЛЮ Я МАКАРОНЫ", и обе подружки дружно пригнулись к столу и залились смехом в согнутые локти, дабы не разбудить всех спящих на лекции.

Но вот прозвенел звонок, и студенты мигом сорвались со своих мест, нестройно потянулись к выходу. Следуя за однокурсником с "макаронами" на спине, подружки прыскали до тех пор, пока он не обернулся и не стал судорожно хватать себя за ворот. Сорвав бумажку, он скомкал и швырнул ее не читая — проделки эти были хорошо известны курсу, — а девчонкам погрозил кулаком, что, впрочем, было так же не солидно, как и вышеупомянутая бумажка, — третий курс все-таки…

Одевшись, подружки вышли на мороз и остановились у дверей института. Последняя лекция закончилась, впереди сессия и — масса, масса свободного времени! А экзамены — они как-нибудь, сами собой, не впервой уже сдавать, ученые… До первого еще целых три дня. И надо их потратить с толком, весело, а начать надо прямо сегодня, сейчас же, не откладывая в долгий ящик.

— Ну, Нинка, куда двинем? — приступила к делу Наталья, размахивая сумчонкой с лекционными тетрадками и поеживаясь от задиристого мороза. Но Нина вдруг скуксилась и, отведя глаза в сторону, заскучала.

— Ты что это? Опять в сторону, предательница? — заподозрила что-то Наталья. — Ну? Отвечай!

Нина все так же скучно смотрела мимо Наташи, не в силах начать оправдываться. Действительно, как-то часто стало так получаться, что она начала изменять их девичьему братству, скрепленному тремя годами дружбы… Но тут уж ничего не попишешь: появился третий, о чем Наташа еще не знала, и как ей тут объяснить — да никак не объяснить, — что он для Нины дороже подруги, что это ее будущее, любовь и надежда, да и огорчать Наташу не хочется… И Нина молчала.

Поняв, что за ее молчанием ничего хорошего не последует, Наташа повела атаку: начала с жаром уговаривать Нину, пытаясь переманить на свою сторону колеблющуюся, как ей казалось, подругу:

— Ну Нинк, пойдем, зайдем в "Дельфин", по чашечке кофе трахнем, по двойному, а? В киношку можно завалиться, а там придумаем что-нибудь. Уроки кончились! Пойдем, а? Ну чего ты? Бросай эти свои штучки, фиг ли ты…

Нина вздохнула. Да, раньше она, конечно, с радостью бы, "задрав хвост", и уговаривать, и объяснять бы ничего не пришлось — они с Натальей друг друга давно без слов понимали, и желания их всегда совпадали, но сейчас… Все эти маленькие радости перекрывала одна большая, новая, неизведанная — правда, сегодня она не то чтобы радость, а наоборот, но… Нина давно уже не принадлежала самой себе, не принадлежала и подруге. Но как ей это объяснишь…

— Наташк, ну ты придумай что-нибудь… Сходи к кому-нибудь в гости… Ну… поспи, почитай что-нибудь, — лукаво, предваряя взрыв негодования подруги, заговорила она. — Или подумай над тем, что мы будем делать вечером… Ты же всегда то что надо придумываешь. Ну мне надо сейчас домой пойти, — она вздохнула и посерьезнела. — Я не могу с тобой… Давай до вечера, ладно?

— Что-то ты темнишь последнее время, подружка, — подозрительно глядя на Нину, недовольно заговорила Наташа. — Что там у тебя, а? Выкладывай! Рассказывай давай, рассказывай… Не хочешь мне сказать? — она ревниво и обиженно замолчала. "Ну погоди, ладно, я тебе тоже… чего-нибудь… Вот погоди… Тоже не скажу…" — думала Наташа, но у нее не было этого "чего-нибудь" под рукой, и она ничем не могла сейчас отомстить подруге.

— Ну не сердись, я тебе вечером все расскажу, ладно? Все расскажу. А сейчас мне надо бежать. Хорошо? — Нина просительно взглянула на Наташу, та расстроенно и обиженно махнула рукой и, оттопырив нижнюю губу, повернулась и пошла от Нины. Но у поворота все же обернулась и крикнула: "Так смотри, приходи!" — и тогда Нина, получив отпущение грехов, побежала к остановке автобуса. Для нее уже не существовали ни институт, ни обиженная подруга — она неслась навстречу своему счастью.

Счастье ее состояло в некоем студенте пятого курса Романе Соболеве, с которым она познакомилась не так давно на дне рождения своей бывшей одноклассницы. О его существовании Нина, конечно, всегда знала, и он ей даже нравился, но что может получиться именно так, она не ожидала. У подружки — Нина тогда немного опоздала — она увидела Романа как будто впервые, а увидев, словно сфотографировала для себя навечно. Он повернулся к ней улыбаясь, и таким навсегда остался в ее памяти. Она не верила, что бывает любовь с первого взгляда, а вот бывает, и еще какая! И не страдание, а счастье. И не случайно в тот вечер Роман пошел ее провожать — тогда, когда их глаза встретились, будто искра пробежала между ними и зажгла обоих. И вот они горят, рядом и мерно. Роман — с ней, он — ее, и больше ничей, и она вся принадлежит только ему, и пусть Наташка не обижается…

Но сегодня — Нина, вспомнив, испугалась, — сегодня грустный день: сегодня Роман уезжает к родителям на три дня, и она проведет с ним вместе только три последних часа, что остались до его отъезда… И потому Нине надо было как можно раньше попасть домой. Она прибавила ходу.

В семь часов вечера в квартире Наташи раздался телефонный звонок. Она нетерпеливо схватила трубку.

— A-а, это ты, несчастная, где ты пропадала, не могла пораньше позвонить, я тут такое придумала… Слушай: бери лыжи, одевайся теплее, похавать чего-нибудь на два дня — и ко мне.

— А лыжи-то зачем?

— Поедем в деревню, там идти далеко, лыжи нужны. Баньку истопим, попаримся, два дня в деревенском дому поживем. Поедем?

— Да, а как с матерью быть? Она меня убьет.

— Да ты что? Не уговоришь, что ли? Это ведь недалеко. Два дня — и все. Соглашайся! Экзотика! Чего дома-то киснуть? В общем, через час чтоб была. А я еще Семе позвоню, возьмем его с собой, чтоб веселее было. С ним не пропадешь. Ну давай!

Наташа надавила на рычаг и набрала новый номер. С Семой — он учился тремя курсами старше — договориться ничего не стоило: Сема был легок на подъем. Кроме того, Наташа знала, он обожал обеих подружек за их веселый нрав, никогда не унывающий характер (а Наташу давно и безнадежно любил). Он принимал участие во всех их, даже самых бредовых, затеях и, будучи по природе джентльменом, а по характеру очень мягким и отходчивым человеком, позволял подругам вытворять над собой какие угодно штучки — возможно, принимал их за знаки особого расположения, — на что девчонки были большие мастерицы, и только иногда, когда они очень уж расходились и душа его не выдерживала, он начинал умолять: "Женщинки… Ну что вы со мной делаете?" За терпение он и был подругами любим и постоянно жалован таким вот вниманием: ну какой мужчина позволит обращаться с собой так бесцеремонно и вытворять с ним все, что только душеньке захочется? Таких в природе не найти, а Сема был именно таким — многотерпеливым, как вода: сколько ни режь ее ножом, она все такая же. Не углубляясь в дебри их отношений, можно привести только один характерный случай: однажды подружки плавали в бассейне, а Сема пришел на них поглазеть, и они, шутя, столкнули его в воду во всем обмундировании — брюках и свитере, — после чего Сема только тихо стенал от возмущения, вылезая из воды на бортик бассейна — на слова у него уже не хватило сил. Другой на его месте что бы сделал? Догнал обидчиц да накостылял — отомстил бы, зло сорвал, смертно обиделся, а он — ничего: подождал только, пока вода с брюк отекла немного, и отправился в таком виде по морозцу домой, как ни в чем не бывало. А подружки с виноватым видом тащились за ним и сопровождали его так до самого дома, тихо повизгивая меж тем от удовольствия… Что же делать — Сема был прост в обращении, как сибирский валенок, и девушки этим пользовались.

Заказав Семе взять все необходимое для похода, вплоть до нескольких поленьев дров (а вдруг на месте не будет?), Наташа попросила его прихватить с собой и пару веников — чтоб уж париться в баньке, так от души, а сама побежала к тете, у которой зимовала в городе бабушка, чтобы взять у нее ключи от деревенского дома.

Когда все было учтено, собрано и уложено и наша троица была готова выступить от Натальи, было уже около десяти часов вечера, и на дворе стояла густая темень. Ехать им предстояло около часа на автобусе, а там — еще двенадцать километров по бездорожью, напрямик через протоки реки, до деревни, в которую сама Наталья ездила зимой только однажды, да и то засветло. Но о трудностях пути им, возбужденным походом, не думалось, да и не представляли они себе этих трудностей. Наталья все-таки с тревогой подумывала о том, что уже стемнело, почти ночь, а в деревне пусто, никого нет, но ключ от дома лежал у нее в кармане и, подбадривая, совершенно ее успокаивал. Нина — та вообще вздыхала и плевалась, что поддалась на уговоры взбалмошной подружки ехать неизвестно куда, как и зачем, но она ведь и сама была взбалмошной, а с матерью, поссорившись, она все-таки договорилась. Сема же без вопросов рвался туда, куда его мимоходом пригласила Наталья. Итак, общий энтузиазм — молодость, молодость! — все же захватил всех троих, и предстоящий путь в неизвестное, такое отличное от будней и, может, чем-то опасное, был то что надо.