Чтение онлайн

Мигель

Шок — это самое коварное состояние человека. Шок притупляет все чувства, и, кажется, что всё в порядке, и ты можешь жить дальше нормально, как обычно. Шок заставляет человека видеть всё через иллюзию спокойствия и равнодушия. Шок — это толстая стена, которая уберегает человека от сильнейшей боли и разрыва сердца. Я бы даже сказал, что шок — самое опасное состояние человека. Можно сойти с ума или умереть от болевого шока. Эмоциональный шок — это нечто похожее, просто физически у тебя нет ран. Эмоциональный шок может привести к летальному исходу. Это похоже на штиль, ты мягко покачиваешься на волнах, наслаждаешься приятным летним бризом. Внезапно и резко начинается самый сильный в истории шторм. Он накрывает тебя с головой, и тебе не выжить. Только бы глотнуть кислорода, и вот в твоих лёгких солёная, ледяная вода. Вот что такое шок.

Зачастую я не ищу оправданий людям. Мы, люди, созданы для того, чтобы уметь контролировать свои эмоции, когда они мешают нам здраво думать. Мы, люди, обязаны осознавать всю ответственность за каждое слово, каждый поступок и каждый шаг. Мы, люди, разумны. Но довольно часто я наблюдаю абсолютно обратную картину. Люди оправдывают себя страхом, испугом или болью. Но ведь ни слова, ни раны, ни предательство не стереть из памяти оправданиями. Никогда не стереть. Это ещё одна причина, по которой люди быстро и легко ломаются.

Мне нельзя поддаваться панике или страху, злости или ярости. Мне нельзя сейчас сделать то, что мне хочется. Но боль и шок, написанные на лице Раэлии, творят внутри меня абсолютно незнакомые и ужасные вещи. Я жажду крови. Жажду отмщения. Уровень адреналина в моей крови подскочил до немыслимых высот, и с ним трудно бороться. Но я должен.

— Пойдём. Давай пойдём домой, Раэлия, — произношу я, осторожно ставлю на ноги её и хватаю пистолет. Я не умею стрелять, но наличие оружия сейчас довольно важно для нас обоих. У меня прекрасная память, поэтому я знаю, что пистолет — прекрасный вариант, чтобы безопасно выйти отсюда.

Обнимаю Раэлию за талию, и она льнёт ко мне, словно прячась в моих руках. Я не виню её за это. Я веду её вон из клетки, и нас обступают. Мне приходится расталкивать людей, но кто-то дёргает Раэлию за локоть, и она тихо взвизгивает.

— Сука, блять, ты меня чуть не убила! Тварь! Я твою…

Вскидываю руку с пистолетом, наставляя его на большого и злого мужчину.

— Ещё одно слово, и твои мозги окажутся вне твоего тела. Я доходчиво объяснил всё? — сухо говорю.

— Но…

Ладно, не сильно подействовало. Что ж, у меня был прекрасный учитель.

— Я, блять, неясно выразился? Или мне на хрен тебя в дуршлаг превратить или любого, кто сунется к нам? — рявкаю я. — Разошлись на хрен с пути, иначе я ваши грёбаные орешки расколю, и хрен вас потом соберут.

Фиолетовый, Мигель, фиолетовый.

Вот этот стиль разговора они прекрасно распознают. Идиоты.

Мужчины переглядываются, и я, пользуясь случаем, вытаскиваю Раэлию из толпы. Мы быстро поднимаемся по лестнице. Отовсюду раздаются крики, ругань, громкие разговоры и возмущения, кто-то рад, кто-то требует вернуть деньги, кто-то просто требует деньги, ведь Дрон выиграл. И самое страшное, что ни один из них не думает о том, что на арене лежит труп человека, а сам Дрон, вероятно, уже мёртв. И никому нет до этого дела, настолько обесценена жизнь. Вот что меня убивает больше всего.

Мы выскакиваем на улицу, я стараюсь идти быстро, чтобы покинуть территорию старой фабрики. Но мой взгляд приковывает блестящая, чёрная машина, стоящая слева от нас. Я крепче обнимаю Раэлию, когда замечаю её отца, стоящего рядом с ней. Он усмехается, кивая мне, и прячется в машине. Какой же он всё-таки ублюдок.

Я ловлю такси достаточно далеко от фабрики, предлагаю оплату по двойному тарифу и прячу пистолет за пояс джинсов. Мы оба в крови Дрона и не понимаем, что будет дальше. Но моё состояние лучше, чем у Раэлии. Она не проронила ни слова за всё время, пока мы едем домой.

— Раэлия, нужно помыться. Мы с тобой грязные, все в крови, да и твоя краска размазалась. Я помогу тебе, хорошо? — немного тихо, но твёрдо и спокойно обращаюсь к ней.

Раэлия продолжает цепляться за мою футболку, джинсы уже одеревенели из-за жары на улице и крови, впитавшейся в них.

— Раэлия, мне придётся тебя раздеть до нижнего белья, — предупреждаю её.

— Хорошо, Мигель. Хорошо, — едва слышно отвечает она.

Веду её в ванную комнату, но отцепить её от себя не пытаюсь, потому что сейчас я её опора. Без меня Раэлия сойдёт с ума и упадёт, а я боюсь, что она больше не встанет. Я не могу даже представить, что сейчас творится в её голове и душе.

Настраиваю воду одной рукой, а затем снимаю с Раэлии ботинки, джинсовые шорты и порванные колготки в крупную сетку. Быстро раздеваюсь до нижнего белья и завожу её в душевую кабину.

— Сейчас помоем тебя, — говорю я с улыбкой на лице.

Беру мочалку и гель для душа. Осторожно и бережно начинаю смывать с тела Раэлии краску и кровь. Я распускаю её волосы, освобождая их от огромного обилия шпилек и прозрачной шапочки, продолжая мыть её. Она как кукла с пустым взглядом. Надавишь сильнее, рассыплется под ногами. Стараюсь действовать очень плавно, чтобы не спугнуть её резкими движениями, и она внезапно не вышла из оцепенения. Я пытаюсь вывести её из шока мягко, чтобы не повредить её психику. Но видимо, у судьбы другие планы. Вода в душе каким-то образом становится ледяной. Я не успеваю отреагировать и повернуть кран горячей до упора, как вода попадает на лицо Раэлии. Она вздрагивает и толкает меня, а сама прижимается к стене. Её зрачки резко сужаются, а затем расширяются.

Вот чёрт.

— Раэлия, всё хорошо, — говорю я, выставляя руку с губкой вперёд. — Всё хорошо, слышишь? Я просто мою тебя от грязи. Я мою тебя. Это я, Мигель.

— Он… ты…

Её губы начинают дрожать. Она бегает взглядом по душевой кабине, а затем смотрит на меня. Её дыхание начинает ускоряться. Чёрт.

— Раэлия, дыши. Не позволяй панике захватить тебя. Дыши ровно. Удерживай дыхание, — твёрдо произношу я и, выбросив губку, протягиваю ей руку. — Иди ко мне. Ну же, Раэлия.

Она открывает и закрывает рот, словно хочет мне что-то сказать, но не может. Она не хочет контролировать своё дыхание, а боль настигает её.

— Мигель, — скуля, она хватается за мою руку, и её ноги подкашиваются.

Подхватываю её мокрое тело. Её пальцы до боли впиваются в мои плечи, и она кричит. Раэлия кричит во весь голос, выпуская свою боль. Кричит настолько громко, что моё сердце разрывается на куски. Она кричит и кричит, рыдая в голос. Я обнимаю её настолько крепко, насколько только могу. Обнимаю её и позволяю ей кричать, отдать всю эту боль и чувство брошенности, предательства и отчаяния воздуху. Она кричит.

Её тело сотрясает крупная дрожь, слёзы смешиваются с каплями душа, и Раэлия оседает, её голос уже хрипит от крика. Она обхватывает меня руками, утягивая вниз, и мне приходится опуститься вместе с ней на колени. Я видел многое. Видел, как родители теряют своих детей и как сходят с ума от этой боли. Так вот, то, что происходит сейчас с Раэлией намного хуже. Этот крик для меня становится адом, в котором я не могу ничего сделать. Это бессилие убивает меня. Я лишь могу дать ей возможность выплеснуть всё из своей души. Могу лишь быть рядом с ней.

Раэлия плачет долго, захлёбываясь слезами и воем. Она плачет, уже не кричит, а только плачет, сотрясаясь в рыданиях. Она плачет, а я держусь, потому что я не могу поддаться панике. Я не могу сейчас сдаться, но ничего не могу сделать. Не могу. Хотя внутри меня всё рвётся от желания отомстить за боль, которую ей причинили. Я не оправдываю Раэлию и то, что она нарушила приказ, все правила и, вероятно, создала ещё больше проблем для всех. Нет, я не оправдываю Роко за то, что он был напуган. Я никого не оправдываю, но есть разумность, которую каждый человек должен сохранять в любой ситуации, иначе мы все превратимся в животных.