* У кошки девять жизней, а у волчицы — тридцать. *
У кошки девять жизней, а у волчицы — тридцать. Ничем не защитится, бегущая на выстрел. И меченая пулей, я снова выживаю, Тревожа наст февральский, опять бегу по краю… Живучая, зверюга! — загонщики кривились И приближали гибель, как жалость или милость.
* Господень лик — в земле, Им сотворенной *
Господень лик — в земле, Им сотворенной. Боярышник горит — святой алтарь. Что ангелы, березоньки и клены Прославили Тебя, Небесный Царь. Мои леса в нерукотворных фресках. Здесь пала на колени и молюсь. Как близок к нам теперь престол небесный, И храм единый — золотая Русь.
* Вы травили собаками — *
Вы травили собаками — Но собаки лизали мне руки. Расстреливали мишень, Но осиновые тонкие стрелы Пели музыкой дивной О любви и немеркнущей муке, Пели музыкой дивной, вонзаясь мне в сердце. Вы травили собаками — Но собаки лизали мне руки…
* Не раньте поэтов, пока они живы, *
Не раньте поэтов, пока они живы, пока не ушли в журавлиную высь дорогой увечий и шагом с обрыва, и преданы казни проклятой молвы. Не лезьте нам в раны, как черные черви, глодать чуть присохшую кровь. Не раньте поэтов — сожженные нервы. Пока еще живы — не тронь! Мы все под прицелом. И путь нам отмерен, никто не прибавит ни шагу, ни дня. Не раньте поэтов. Ну, ради бессмертья. Не топчите до срока златого огня. Жизнь знает. И срежет сама.
* Господи, прости самоубийцу *
Господи, прости самоубийцу, искажающего Твой завет. За такого некому молиться, жалости и оправданий нет. Господи, прости самоубийцу, эти крылья, срезанные с плеч. Жгучее раскаянье струится в отблеске церковных светлых свеч. И за слабость смертного исхода, и за весь незавершенный путь помолиться встану до восхода, — как свинец вражды впивался в грудь. Господи, прости самоубийцу, как Твое заблудшее дитя. За такого некому молиться на людских разорванных путях. В изуродованных болью лицах теплится еще предивный свет. Господи, прости самоубийцу, искажающего Твой завет.
* Сгодятся мои стихи, *
Сгодятся мои стихи, пойдут на растопку печи. Огонь златым волком степным набросится на добычу. Какой же еще с них прок? — Латать в людских душах раны… Мой дикий, зоркий мирок кажется вам обманом. Чужого от бездны спасти — свой белый день покалечу!.. Сгодятся мои стихи, пойдут на растопку печи.
Следопыт
Другу Евгению
Кровью по снегу — повесть волчицы юный и смелый читал следопыт. На золотой мальчишьей реснице первою болью слезинка дрожит. Милый, не бойся, жизнь наша — травля, тысячи ружей над дикой тропой. Ребенок мечтает: злобу исправлю, мир наряжу в добро и любовь.
Твоя Мадонна
Не пугайся — от касанья пули наискось — охотники зорки! — сивого тумана зачерпнули темные горячие виски. Помнишь, были солнечные крылья, ореол мадоний за плечом. Эти крылья прожжены навылет… Нипочем, родимый, нипочем. Я как прежде, я тебе родная. Ты прости, что загубила лик и что душу плохо сохраняю… Я воскресну, если повелишь.
Октай
Прибегу к лесному озеру Крикнуть про свою беду. За кровавыми осинами Скит разрушенный найду. Там, где странник Богородице Свечку желтую зажег, Травы горестные клонятся, И в чащобе нет дорог. Волчьи тропы сокровенные И таежная звезда — Там, где нас судьба приметила, Породнила навсегда. Где рассветы негасимые Повстречали мы вдвоем — Ту часовню, лебедь белую, Добивали топором. Где-то пляшет с дьявольским оскалом Жуткий век на пепле и крови. А березы здешние, как свечи, Светят в память той земной любви.
* Собираю в котомку все дары усталого дня: *
Наташе Вергун
Собираю в котомку все дары усталого дня: чье-то доброе слово, затертое, будто монетка, нежность кошки бродячей, что другом избрала меня, и зацветшей сирени несмелую первую ветку. Всё запомню, что дарят последние дни. Ни о чем на земле не жалею. Тонкий месяц, похожий на ангельский нимб, я заметила нынче впервые.
* Заря тонула в озере Октай. *
Заря тонула в озере Октай. Седые волки приходили к келье, с моей ладони брали теплый хлеб, как доброе, безхитростное зелье. Клянусь, что страха не было в глазах янтарных волчьих, ни в девичьих серых. А был покой, и светлая слеза, и благодать прощения и веры.
Боровск
1
Спускалась к речке молодой. В моем ведре заря умылась. И расплескалась Божья милость студеной чистою водой. Здесь изб бревенчатых ряды, как декорации, убоги, глядят на новую дорогу и века черного следы. Как сотню лет тому назад, калитка всхлипнет, крикнет кочет, и Русь, восстав от страшной ночи, откроет светлые глаза.
2
Солнце вышло на проталины, с горки желтая вода. Злого города дыхание не доносится сюда. Здесь и времени не плачется, потеряемся в веках. За ворота вышли старицы в теплых, с маками платках. Тихи улицы сутулые, пляшет солнце по дворам. За еловым древним сумраком рвется к небу белый храм.
* Горем чужим, будто черствым ломтем, *
Горем чужим, будто черствым ломтем, давятся люди, царапая горло. Думают, купят такой добротой место в Раю, как гостиница, теплом. Очи, как раны, ладонью зажму — упаси Господи плакать при людях. Не приютилась я в вашем дому. Простите, милые, вы мне не судьи.
* Мертвые колокола *
Константину Сараджеву
Мертвые колокола повешены на звонницах высоких, как мученики с вырванными языками. Кто отнял у них голос? Настанет белая заря, когда они заговорят. Они воскреснут, тишину пронзит набат, и перед ними ниц падут немые города. В полете звоны радужные птицы, ночь опалят свтым огнем. И обреченных просветлеют лица. Прольется благовест, как солнечный янтарь. Когдав в оглохший мир придет Звонарь…
* Наплодила стихов, *
Наплодила стихов, Как бродячих щенков. Они тычутся людям В сердца и в ладони. Кто-то мимо пройдет, Кто-то в дом свой возьмет, Кто-то бранью и камнями гонит, Говоря, что добрей Утопить их в ведре.
* Над крестом ржавый ковш луны. *
Над крестом ржавый ковш луны. Волчий крик вдали за погостом. Оправданье моей вины Оказалось до боли просто. Мне не горько уйти одной. Лишь у Бога прощенья просила. Мне не страшно в земле родной, Под шиповником огнекрылым. Просто жизнь мне была как смерть. А теперь умерла — воскресла. Покореженный ковш луны Проливается светом небесным.