Чтение онлайн

Периодика второй половины 1850-х – 1860-х гг. не дала приращения знаний о Томасе Муре. Традиционной стала констатация всеобщего признания творческих достижений Томаса Мура: "Имя его уважается его соотечественниками и сочинения его переведены на все европейские языки"117. Немногочисленные критические суждения прессы о Томасе Муре отличались недоброжелательностью априорного характера, не содержали элементов анализа художественных текстов118. Существенно больший интерес представляют суждения о Муре в учебной литературе этого времени, в частности, в опубликованной А.Линниченко в Киевской университетской типографии в 1860 г. книге «Курс истории поэзии для воспитанниц женских институтов и воспитанников гимназий». Для А.Линниченко наиболее существенными представляются национальные корни творчества Томаса Мура, его патриотический пафос, связь с ирландским национально-освободительным движением: «Пробудив своими песнями нацию от долгого сна, Т.Мур и сам прославил и других возбудил петь ее прошлую свободу, скорби и радости борцов за независимость ее. Наконец, воспламененный патриотическим гневом на притеснительную систему правления, он разразился острою сатирою на религиозную нетерпимость Англии и продажность парламента ее и социальную порчу»119.

Поскольку уже с конца 1820-х – начала 1830-х гг. творчество Мура вошло в программы университетских курсов, интересно посмотреть на изложение материала о нем в вузовских учебниках, в большинстве своем являвшихся переводными. Из всех учебников только книга Юлиана Шмидта "Обзор английской литературы XIX-го столетия", изданная в Петербурге в 1864 г., уделяет Муру пристальное внимание, содержит подробный анализ его основных произведений. В традиционной манере Ю.Шмидт сопоставляет Мура и Байрона, делает несколько интересных замечаний, касающихся стилистики произведений ирландского барда, упоминает их русские переводы, из чего можно предположить, что Ю.Шмидт в процессе работы познакомился с ними. Наконец, подчеркивается международное признание, которое получили "Ирландские мелодии", пробуждающие у соотечественников чувство национальной гордости и являющиеся лучшей частью художественного наследия поэта: "Сочувствие, с каким встретили везде эти песни, было необыкновенное. Они были переведены на латинский, французский, немецкий, русский и польский языки120. Рассмотрение наследия Мура с определенной исторической дистанции помогло Ю.Шмидту дать вполне объективную оценку всех основных сочинений писателя.

Популярность в России имели также учебные пособия Ч.Тернера "Our great Writers" (1865) и "Lessons in English literature" (1896), обнаруживающие существенные различия в оценках: если в раннем пособии звучала снисходительно-вежливая характеристика творческих заслуг Мура, то в позднейшем издании подчеркивалась бесспорная художественная ценность основных произведений писателя. На суждения Ч.Тернера, видимо, существенно повлиял ход литературного процесса, многочисленные обращения современных ему писателей к переводам и рецепции творчества Мура. Традиционными были суждения о Муре и его лирической поэзии в учебной книге К.Вейзера "История английской литературы", вышедшей в 1899 г. в Санкт-Петербурге; автор пособия рассматривал наследие Мура в контексте с творчеством Байрона и Шелли.

В трех переводах, опубликованных в 1893, 1898 и 1907 гг., известна в России книга датского литературного критика Георга Брандеса "Главные течения литературы девятнадцатого столетия"121, две главы в которой посвящены литературно-критическому осмыслению лучшего из созданного Томасом Муром. В главе «Ирландское восстание и оппозиционная поэзия» творчество Мура как истинно национального писателя рассматривается через трактовку исторических событий, связанных с национально-освободительным движением в Ирландии рубежа XVIII–XIX вв. Именно эти события подготовили, по мнению Георга Брандеса, появление «Ирландских мелодий», благодаря которым Мур сделал «для своего отечества более того, что было сделано кем-либо другим, даже более того, что сделал Бернc для Шотландии». Муру было суждено «облечь в бессмертную поэзию и музыку славные имена, воспоминания и страдания своего отечества, а также совершенное над Ирландией страшное злодеяние и лучшие качества ее сынов и дочерей»122. «Лалла Рук» оценивалась Георгом Брандесом существенно ниже «Ирландских мелодий»; в частности, при характеристике «Огнепоклонников» как «единственной вполне удавшейся части» «восточной повести» он утверждал, что читательский интерес «пробуждается лишь тогда», когда приходит осознание, что «под гебрами разумеются ирландцы и Ирландия»123. «Даже названия Иран (Iran) и Эрин (Erin) мало-помалу сливаются в ушах читателей в одно слово, – размышлял далее Г.Брандес. – Эта прекрасная поэма, в которой герой – благородный и несчастный мятежник, а героиня живет в такой среде, где постоянно говорят о нем с отвращением, по-видимому, внушена воспоминаниями о Роберте Эммете и Сарре Карран. Сходство заметно даже в некоторых мелких подробностях»124. Излагая подробности, Г.Брандес подводит прочные основы под свою научную концепцию: "Незадолго перед тем, как Гафед стал призывать гебров к восстанию, он бродил изгнанником по чужим странам, а Гинда, со страхом за жизнь Гафеда, ежедневно слушает рассказы о кровавой расправе с бунтовщиками. Когда же Гинда сама себя лишает жизни с отчаянья, что ее возлюбленный погиб на костре, поэт обращается к ее трупу с плачевной песнью, в которой стоит только заменить слово Иран словом Эрин и целые из нее строфы можно будет присоединить к песне «She is far from the land»125, так что никто не заподозрит присутствия постороннего элемента"126. Вместе с тем следует признать, что в своей работе Г.Брандес исходил из исторических событий и современных ирландских реалий в больше степени, нежели из собственно художественных достоинств конкретных произведений Мура, в результате чего многие оценки и характеристики оказались далеки от объективности.

На основе книги Г.Брандеса М.К.Цебрикова написала и опубликовала в "Русском богатстве" в 1887 г. статью "Романтизм в Англии (по Брандесу)"127, первая часть которой полностью посвящена Томасу Муру. Статья, носившая популяризаторский характер и предвосхитившая появление книги Г.Брандеса на русском языке, повторила многие ошибки и просчеты датского исследователя. Автору, однако, удалось сделать и ряд интересных преломлений художественного материала, – в частности, интересен эпизод, передающий предысторию «ирландской мелодии» «Она далека от родной земли…», получившей отклик в пушкинском стихотворении «Для берегов отчизны дальной…».

Как видим, на исходе XIX века обращение русской критики к творчеству Томаса Мура носило во многом внесистемный характер, что может быть обусловлено причинами внешнего плана, в частности, новым этапом развития русского общества, изменением его идеологических и эстетических представлений.

Появлению в 1822 г. в «Благонамеренном» А.Е.Измайлова первой статьи о Томасе Муре, содержавшей характерное сближение ирландского барда с Байроном и Вальтером Скоттом1, предшествовали суждения, сохранившиеся в частной переписке деятелей русской культуры. Например, находясь на дипломатической службе в Лондоне, Д.Н.Блудов сообщал И.И.Дмитриеву в письме от 25 марта (6 апреля) 1820 г., что «ирландцы с упорством и запальчивостью ставят всех выше своего земляка Мура», которого можно назвать «ирландским Батюшковым» и определенным образом сблизить с англичанином Байроном и шотландцем В.Скоттом2. ОМype Д.Н.Блудов услышал сразу по прибытии в Лондон на должность советника посольства в 1818 г., однако первоначально воспринимал его прежде всего как автора анакреонтических стихотворений, мастера эротической лирики, что отразилось, в частности, в его письме В.А.Жуковскому, датируемом августом 1818 г.

В сознании С.И. Муравьева-Апостола Мур также сближался с Байроном и, более того, воспринимался в качестве последовательного сторонника тенденций обновления окружающего мира, усилившихся в поэзии благодаря революционным событиям во Франции. Осознание "высокого назначения человека", побудившее поэзию стать более гражданственной, "мужественной", вызвало появление "Байронов и Муров"3.

Восприятие декабристами Mypa в качестве гражданского поэта стало вполне традиционным, о чем можно судить по "Воспоминаниям о Рылееве" Н.А.Бестужева, известного своим переводом третьей вставной стихотворной поэмы "The Fireworshippers" из "Лалла Рук". Цитируя одно из самых известных стихотворений К.Ф.Рылеева "Гражданин" ("К молодому поколению"), Н.А.Бестужев делает пафосное замечание: "Кто не скажет, что это стихотворение может стать наряду с лучшими ирландскими мелодиями Мура?"4. Тем самым Н.А.Бестужев сближает произведения английского и русского поэтов, имеющие характерное гражданское звучание. Вместе с тем характерное сближение Байрона и Томаса Мура на основе гражданственности их лирики, в существенной мере повлиявшей на движение декабристов в России, было свойственно далеко не всем представителям российских литературных кругов. В переведенной Л.Крестовцевым для «Литературной газеты» в 1831 г. статье Ш.Нодье «Байрон и Томас Мур» утверждается, что сопоставляемые поэты – «суть гении-близнецы», однако один из них является «падшим»5, – в этих словах можно усмотреть прозрачное осуждение Мура за сожжение байроновских записок. В примечании к публикации, подписанном «Издатель» и, вероятно, принадлежащем О.М.Сомову6, признается, что Томас Мур – «человек с поэтическим дарованием и музыкальным слухом», «обладает прекрасным талантом», однако при этом выражается сомнение, что «его радужные, отчасти жеманные картины можно ставить наряду с произведениями широкой и сильной кисти Байрона», поскольку последний – «гений необыкновенный, представитель поэзии своего века»7.

Признавая эрудицию Мура, богатство его неуемной фантазии, мастерство в подборе изобразительно-выразительных средств, русская критика в то же время не могла не признать разительных отличий между мятежностью, пылкостью стремлений Байрона и рассудочным оптимизмом, внутренней успокоенностью, свойственными ирландскому барду. Д.О.Вольф, автор "Чтений о новейшей изящной словесности", опубликованных в 1835 г., отмечал способность Мура находить "в предмете самом сухом и неблагодарном <…> такую сторону, которая представляет его привлекательным"8. Сопоставляя лирический мир Мура и Байрона, Д.О.Вольф писал: «В решительную противоположность Байроновым темным краскам он <Мур> умеет разливать на все свои картины почти ослепительный свет радостной, весело и быстро текущей жизни; а притом повсюду господствует у него нежность и искренность в такой степени, в какой они очень редко совокупляются с такою силою»9.

Как видим, в русской литературе постепенно происходила смена представлений о Томасе Муре, – суждения о гражданственности и патриотизме Мура постепенно отходили на второй план, замещаясь рассуждениями об эрудиции ирландского барда, яркости создаваемых им художественных образов, их предпочтительной ориентации на восточный колорит.

С творчеством Томаса Мура, вероятно, был знаком А.С.Грибоедов, хорошо освоивший английский язык и читавший в подлиннике в 1819 г. во время путешествия по Персии "восточную повесть" Мура "Лалла Рук", тем самым сверяя художественное описание и непосредственно наблюдаемую реальность10. Вместе с тем следов влияния творчества Мура в произведениях Грибоедова совсем немного, – это образ пери в стихотворении «Телешовой в балете „Руслан и Людмила“, где она является обольщать витязя» (1824) и своеобразная восточная экзотика отрывка «Кальянчи», создание которого относится к 1821 г.

В стихотворении "Телешовой", впервые опубликованном в № 1 "Сына отечества" за 1825 г., отчетливо ощутимо влияние "Лалла Рук" Томаса Мура: "О, кто она? – Любовь, Харита, // Иль пери, для страны иной // Эдем покинула родной, // Тончайшим облаком обвита?"11. Первая публикация сопровождалась примечанием издателя Н.И.Греча, дававшим представление об Эдемеи пери12.

Известно, что в период с декабря 1821 г. по май 1822 г. в Тифлисе происходило регулярное общение А.С.Грибоедова и В.К.Кюхельбекера. Поэты были знакомы, – их первая встреча состоялась в Петербурге несколькими годами прежде; однако именно в Тифлисе произошло определенное внутреннее, духовное сближение двух ярких представителей русской литературы. "Он очень талантливый поэт, и его творения в подлинном чистом персидском духе доставляют мне бесконечное наслаждение", – писал Кюхельбекер о Грибоедове в письме к своей матери, датированном 18 декабря 1821 г.13 Ассоциации Грибоедова и его творчества с восточным колоритом характерны и для позднейших произведений Кюхельбекера. Так, в стихотворении "А.С.Грибоедову при пересылке к нему в Тифлис моих «Аргивян», автограф которого, содержащийся в письме к сестре Ульяне Карловне Кюхельбекер, датируется 20 января 1823 г., В.К.Кюхельбекер предлагает описание, прозрачно раскрывающее интерес Грибоедова к персидской тематике: «…он запах Гулистана // Вбирает жадною душой, // Где старец вечно молодой, // Где музы пышные святого Фарзистана // Парят над вещею главой!»14 В стихотворении «Памяти Грибоедова» (1829) Кюхельбекер характеризует погибшего современника как «избранного славой // Певца, воспевшего Иран» и сопровождает эти строки пояснением в виде затекстового примечания: «Относится к поэме Грибоедова, схожей по форме своей с Чайлдом-Гарольдом; в ней превосходно изображена Персия. Этой поэмы, нигде не напечатанной, не надобно смешивать с драмой, о которой упоминает Булгарин»15. В первом томе двухтомника Кюхельбекера, вышедшего в 1939 г. в Большой серии «Библиотеки поэта» к строке о «певце, воспевшем Иран» дано иное примечание на французском языке с подстрочным русским переводом: «Ce raprorte `a un charmant poeme; Путник ou Странник, dans le gender de Child-Harold (mais sans la morque et la misanthrophie d'e Byron) dans lequel il avoit peint la Perse; ce po"eme n’a jamais 'et'e imprim'e» («Относится к прелестной поэме „Путник“ или „Странник“, вроде „Чайльд-Гарольда“ (но без надменности и мизантропии Байрона), в которой он изобразил Персию; эта поэма никогда не была напечатана»)16. Вероятно, именно эта поэма Грибоедова, не дошедшая до наших дней, вызывала у Кюхельбекера прочные многолетние ассоциации между именем писателя-современника и персидскими мотивами в поэзии.