Чтение онлайн

12 Лесли Стивен - английский литературовед, видный филолог, создатель и редактор многотомного национального биографического словаря (1882-1900), муж младшей дочери Теккерея Хэрриет Мэрией, составитель первого собрания сочинений Теккерея. Отец Вирджинии Вулф (дочь от второго брака с Д. Дакворт).

ТЕККЕРЕЙ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

ДЖОРДЖ КРУКШЕНК (1792-1878) {1}

ИЗ БЕСЕДЫ С М. КОНВЕЕМ {2} НА ПОХОРОНАХ ТЕККЕРЕЯ (1863)

"Много прекрасных людей покоится на кладбище в Кенсал-Грин, но не было среди них никого правдивее и лучше Мейкписа Теккерея. Как плохо окружающие знали человека, который слыл суровым, холодным и язвительным! На самом деле, он гораздо больше походил на впечатлительную, любящую маленькую девочку", в эту минуту я лучше, чем когда-либо оценил гениальное умение Крукшенка читать по лицам, - пишет Конвей - благодаря его словам мне вдруг стало понятно, что означали складки и морщинки под глазами Теккерея, - то были знаки дивной доброты, изливавшейся на всех, на кого он обращал свой взор... Теккерей учился у Крукшенка в ту пору, когда подумывал стать художником. "Но, - признался Крукшенк, - ему недоставало того терпения, какого требуют от человека и перо, и кисть. Я часто объяснял ему, что художник должен жить как крот: все время роя ход в земле и только изредка выбрасывая на поверхность небольшой холмик, а он отвечал, что тотчас бы сбежал на волю и там бы и остался. Кажется, не было в Лондоне писателя, который не пришел бы на его похороны. Мне особенно запомнилось взволнованное лицо Диккенса".

ТЕОДОР МАРТИН (1816-1909) {3} ИЗ БЕСЕД

Охлаждение между Диккенсом и Теккереем, наступившее вследствие баталии в "Гаррик-клубе", завершилось в холле "Атенеума", где сэр Теодор Мартин оказался свидетелем того, как Теккерей догнал у подножья лестницы миновавшего их Диккенса, сказал ему несколько слов - в том роде, что для него невыносимы какие бы то ни было отношения, кроме прежних, и настоял на том, чтобы они обменялись рукопожатием. Диккенс так и сделал, - пишут Г. Меривейл и Ф. Марииалл в "Жизни У. М. Теккерея". "В следующий раз мне довелось увидеть Диккенса, - писал сэр Теодор Мартин, - когда он стоял, устремив взор в разверстую могилу своего великого соперника в Кенсал-Грин. Как он, должно быть, рад, подумалось мне, что они успели протянуть друг другу руки".

Сэр Теодор считал, что Теккерей был на редкость свободен от писательской зависти, ничто не доказывает этого лучше, чем брошенное вскользь замечание, которое мы находим в письме к Брукфилдам: "Прочтите "Дэвида Копперфилда", ей-богу, он прекрасен и дает сто очков вперед этому типу в желтых обложках, который появился в этом месяце (т. е. "Пенденнису"). То была типичная для Теккерея манера восхищаться. Как-то один известный романист, желая подтвердить свои слова, сослался на Вальтера Скотта. "Не думаю, - возразил ему Теккерей, - чтобы нам с вами пристало говорить о сэре Вальтере Скотте как о равном. Людям, вроде нас, нужно снимать шляпу при одном упоминании его имени"".

ДЖЕЙН БРУКФИЛД (1821-1896) {4}

ИЗ "ПИСЕМ У. М. ТЕККЕРЕЯ", ОПУБЛИКОВАННЫХ ДЖ. БРУКФИЛД В 1887 ГОДУ, И ИЗ КНИГИ Ч. И Ф. БРУКФИЛД "МИССИС БРУКФИЛД И ЕЕ ОКРУЖЕНИЕ" (1895)

"Вскоре после того, как мы с мистером Брукфилдом поженились (в 1841 году), он познакомил меня со своим другом первых кембриджских лет мистером Теккереем. Однажды муж без предупреждения явился с ним к обеду. К счастью, в тот день дома была простая, вкусная еда, но меня, очень молодую и не уверенную в себе хозяйку, заботило отсутствие десерта, и я потихоньку послала горничную в ближайшую кондитерскую за блюдом небольших пирожных. Когда его передо мной поставили, я робко предложила гостю самое маленькое: "Не угодно ли пирожное, мистер Теккерей?
– С удовольствием, - ответил он, светясь улыбкой, - но, если позволите, не это, а двухпенсовое". Все засмеялись, и робость мою как рукой сняло".

Генри Хэллему {5}

2 октября 1847 г.

"Вышла новая "Ярмарка" {6} - неудачная, не считая отрицательных героев; мистер Теккерей вывел нам еще одну Эмилию - в образе леди Джейн Шипшенкс. Мне бы хотелось, чтобы Эмилия была более зажигательной особой, тем более, что по его словам, описывая ее, он думал обо мне. Вы, должно быть, знаете, он признавался Уильяму, что не копировал меня, но не сумел бы ее выдумать, если бы мы не были знакомы; и все же, хотя в ней есть необходимая доля живости - и она вовсе не флегма, это невероятно скучная и эгоистическая личность..."

Уильяму Брукфилду

3 октября 1849 г.

"...Меня все больше тревожит мистер Теккерей. ...Врачи навещают его по три-четыре раза на дню. Мне жаль, что ты не рядом с ним и он не видит никого, с кем мог бы говорить серьезно и кто на самом деле дал бы ему утешение. В тот день, когда я была у него, он говорил о смерти как о чем-то предстоящем ему, возможно, очень скоро, сказал, что ждет ее без страха и ощущает великую любовь и сострадание ко всему человечеству: хоть многое в жизни ему хотелось бы считать незавершенным, он испытывает, бесконечное доверие к воле Творца, надеется на Его любовь и милосердие и если такова воля Божья, готов умереть хоть завтра и беспокоится только о детях, которых оставляет без средств. Тогда мне не казалось, что ему вновь грозит опасность, заботило меня лишь то, что его волнуют такие разговоры, но сейчас жалею, что я не поддержала эту тему и не дала ему высказаться откровеннее, ибо признания облегчили бы ему душу, - по его словам к нему вернулись счастье и покой, и наша беседа пошла ему на пользу, он сказал, что ты единственный человек, кроме меня, с которым он также мог бы говорить, он упомянул тебя с большой любовью. Сейчас я упрекаю себя за то, что отвлекала его мысли от болезненного состояния, и пыталась позабавить его, рассказывая о том о сем; как знать, вдруг то была его последняя возможность сказать, что он испытывает, умирая, если конец его и вправду близок, чего я не могу не опасаться..."

УИЛЬЯМ БЛЭНЧЕРД ДЖЕРРОЛД (1826-1884) {7}

ИЗ КНИГИ "ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ: ДЕНЬ С ТЕККЕРЕЕМ" (1872)

Можно ли забыть, хоть раз увидев, эту осанистую фигуру и величественную голову? Вот он идет, всегда один, без спутников, по холлу "Реформ-клуба" или по тихим просторным коридорам "Атенеума", высматривая уголок, где можно поработать час-другой, исписывая четким почерком, таким же, как у Питера Каннигэма или Ли Ханта, крохотные листки бумаги, которые всегда были у него в кармане; вот он глядит в окно задумчивым или печальным и усталым взором; неторопливо шествует по Флит-Стрит в сторону Уайт-Фрайерз или в "Корнхилл" {8} - странная фигура, словно случайно сюда забредшая. Кто из знавших его не помнит, как славный старина Теккерей - так называли его нежно близкие друзья - в каком-либо похожем состоянии духа следует в одно из этих мест? Он, как и Диккенс, был яркой и производившей неотразимое впечатление личностью. Наверное, не было на свете двух людей, так не похожих по уму и по характеру, как два этих писателя, увенчанные мировым признанием, и все же по силе воздействия на окружающих они были и равны, и сходны. У Диккенса эта сила была быстрая, живая, дышавшая здоровьем, словно исходившая от мощного мотора, разогреваемого изнутри огнем, у Теккерея она была спокойная, величественная, легко и широко струившаяся, будто поток великолепного и полноводного ручья. О внешнем виде и осанке Готорна кто-то сказал, что они "скромно величавы", я нахожу, что это очень верно и по отношению к Теккерею. Я много раз дивился про себя тому, что два этих великих человека производят, как мне казалось, одинаковое впечатление, поражая людей одними и теми же особенностями, физическими и умственными. Как и Готорн, Теккерей шел по жизни "одинокий, словно туча", впрочем, то была туча с серебряной изнанкой, о чем нам всем не нужно забывать. Оба бывали печальны и серьезны, когда считали, что на них никто не смотрит, и оба при случае были "замечательно подвержены веселью". В обоих зачастую проглядывало что-то мальчишеское, впрочем, это заметно и в таланте Диккенса, и в даре моего отца.

ДЖОН ЭВЕРЕТТ МИЛЛЕС (1829-1896) {9}

ИЗ КНИГИ ДЖОНА ГИЛЛЯ МИЛЛЕСА "ЗАПИСКИ СЫНА ХУДОЖНИКА" (1899)

Мои отец и мать всегда считали Теккерея одним из самых обаятельных людей, какие только встречались им в жизни. Хотя в его романах, изображающих пороки человеческой натуры, можно заметить порой следы цинизма, сам он нимало не грешил им, напротив, для людей, близко его знавших, то был самый отзывчивый и добросердечный друг, отзывчивый порой сверх всякой меры. Он воспитывал в течение нескольких лет наравне со своими детьми дочь покойного друга {10} и в день ее венчания так горевал от мысли о предстоящей разлуке, что пришел искать утешения в студию моего отца, где просидел полдня с глазами, полными слез...

[Уилльямс Миллес, брат художника, рассказывает следующую интересную историю.., показывающую бренность земной славы, сколь высоко бы ни ценили ее люди:] "Я как-то раз сидел с братом на Кромвел-Плейс и вдруг вошел сияющий от счастью Теккерей - в такое состояние восторга привела его слава моего брата: в витринах всех без исключения магазинов, притязавших на причастность к продаже предметов искусства, были выставлены гравюры с картин Миллеса. По дороге Теккерею попалось бессчетное количество "Приказов о демобилизации", "Черных брауншвейгцев", "Гугенотов", и он нам заявил, что Джон Миллес сегодня самая большая знаменитость. Затем он коснулся своего собственного злосчастного невезения, преследовавшего его на первых порах в литературе, рассказал, как предлагал издателям некоторые свои сочинения, впоследствии признанные лучшими образцами английской литературы, и как все они намекали насмешливо, что после Диккенса никто не станет его читать..."

[Из письма Джона Миллеса (27 дек. 1863 г.) жене:] "Ты, несомненно, будешь потрясена, как был я сам, кончиной бедного Теккерея. Впрочем, я, честно говоря, надеюсь, что это известие достигло тебя раньше, чем настоящее письмо. Утром слуга нашел Теккерея мертвым, все, разумеется, в смятении и горе. Домашние первым делом послали за Чарли Коллинзом {11} и его женой... Теккерея нашли лежащим на спине, голову он обхватил руками, терзаясь, видно, страшной болью. Все тут потрясены его смертью и только о ней и говорят..."

[В другом письме от 31-го декабря (того же 1863 года) он продолжает:] "Вчера я поехал на похороны в карете Теодора Мартина. Какое горестное зрелище и, к тому же, беспорядочное. Толпа каких-то женщин, пожаловавших, должно быть, из любопытства, в платьях, переливавшихся всеми цветами радуги, вокруг могилы то и дело сверкали красные и голубые перья! Друзья и искренне скорбевшие не могли к ней подойти, близким людям пришлось протискиваться сквозь толпу, чтобы занять свои места во время погребения. Мы все пришли из церкви после службы, но к могиле уже нельзя было подступиться. Бросалось в глаза полное отсутствие тех, кого именуют высшим светом, что меня крайне удивило. Никто из этого сословия, среди которого у него было такое множество знакомых, не приехал. Зато художники почти все были тут, их было даже больше, чем писателей..."