Чтение онлайн

Как это проверить, он знал еще с детства: "Когда кажется, креститься надо", - любил говорить его дед.

Удерживая руль левой рукой, правою сложил он щепоть и размашисто начал себя крестить, коснувшись сперва "мертвой головы" на своей фуражке, затем пряжки ремня с надписью "Gott mit Uns". И тут он замялся, соображая в какую сторону следует ему креститься: с левого плеча на правое, как католику Сифлицу, или с правого на левое, как православному Лишаеву. В конце концов, перекрестил он себя по-русски и тут же снова взглянул в зеркальце - черного "вандерера" сзади не было.

"Значит, все-таки паранойя", - снова успокоил себя Сифлиц.

Однако с этого момента Сифлиц всем существом своим чувствовал тревогу. Поэтому он решил для себя, что сегодня он освободится пораньше и уедет с Принц-Альбрехтштрассе в Науэн: там в лесу, на развилке дорог, стоял маленький ресторанчик Пауля, и, как год и как пять лет тому назад, сын Пауля, безногий Курт, каким-то чудом доставал свинину и угощал своих постоянных клиентов настоящим айсбайном с капустой. Когда не было бомбежек, казалось, что войны вообще нет: так же, как и раньше, играла радиола, и низкий голос Бруно Варнке напевал: "О, как прекрасно было там, на Могельзее..."

Вдоволь нахлебавшись баварского пива, по пути домой Сифлиц остановил машину возле озера. Он не видел в темноте озера, но знал, что оно начинается за этими соснами. Он любил приезжать сюда летом, когда густой смоляной воздух был расчерчен желтыми стволами деревьев и белыми солнечными лучами, пробившимися сквозь игольчатые могучие кроны. Он тогда уходил в чащу, ложился в высокую траву и лежал недвижно часами. Но сегодня Сифлиц был не настолько пьян, чтобы часами лежать на траве. Да и уходить вглубь чащи, ввиду наступившей темноты, не было теперь никакой необходимости. Поэтому, постояв с минуту у дерева, глядя вверх, на крупные звезды, которые издевательски подмигивали ему сквозь верхушки сосен, Сифлиц застегнул штаны и, сделав пешком небольшой круг, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, сел в машину и поехал домой в Бабельсберг.

Здесь, в маленьком своем коттедже в Бабельсберге, совсем неподалеку от Потсдама, в том самом Бабельсберге, где была расположена киностудия рейха и где жили актрисы, где когда-то рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс проводил свои тайные встречи с чешской актрисой Лидой Бааровой, он теперь жил один. Его экономка неделю назад уехала в Тюрингию к племяннице - сдали нервы от бесконечных налетов. Молоденькая дочка хозяина кабачка "К охотнику", которая убирала у него теперь, и которая, если бы он хотел, могла бы оставаться у него на ночь, сегодня тоже взяла выходной. К себе в Бабельсберг Сифлиц вернулся поздно. Он отпер дверь, потянулся к выключателю, но услышал голос, очень знакомый и тихий:

– Не надо включать свет.

"Опять этот Холтофф, - подумал Сифлиц.
– Снова, видать, хочет нажраться коньяка на халяву. За это удовольствие он и бутылкой по башке готов вытерпеть".

– Какой к черту Холтофф?
– послышался из комнаты русский голос, - перед вами, Максим Максимович, не кто иной, как полковник Лихославский.

"Модя? Не может быть", - подумал Сифлиц. Двадцать три года назад, во Владивостоке, он видел Лихославского в последний раз, отправляясь по заданию Дзержинского с белой эмиграцией сначала в Шанхай, потом в Париж. Но с того ветреного, страшного, далекого дня образ его жил в нем. Жил потому, что незадолго до своего отъезда Сифлиц проиграл ему в карты изрядную сумму, и, не расплатившись, отправился по заданию ЧК. С тех самых пор, где бы Сифлиц ни находился, какую бы фамилию он ни носил, призрак Лихославского мучил его по ночам, подкарауливал в темных коридорах Управления Имперской Безопасности, грозил кулаком, сидя в камине, каждый раз, когда двадцать третьего февраля Сифлиц, отмечая День Красной Армии, напивался до чертиков.

"Не может быть", - подумал Сифлиц еще раз.

– Может-может, - вслух отозвался Модест.

– Боже, Модест Аполлонович, какая встреча! Выпить хотите?
– предложил Сифлиц и, открыв свой буфет, вынул оттуда бутылку коньяка?

– А вы этой бутылкой не шандарахнете меня по голове, как Холтоффа?

– Да что вы, Модест Аполлонович, - поморщился Сифлиц.
– Что вы, словно мальчик?

Сифлиц принес коньяк, налил Лихославскому и себе. Они молча выпили.

– Хороший коньяк.

– Еще?
– спросил Сифлиц.

– С удовольствием.

Они выпили еще раз, и Модест, хрустнув пальцами, произнес:

– Максим Максимович, я пришел к вам по делу.

– Знаю, знаю, - проговорил Сифлиц и, открыв другой ящик своего буфета, вынул оттуда толстую хрустящую пачку денег.
– Вы уж простите меня, что ждать вам пришлось столько лет...

– Да что вы, право? Кому нужны ваши рейхсмарки? Через два месяца ими будут задницу подтирать.

– У меня есть и доллары.

– Деньги мне от вас не нужны. Мне нужно копье Святого Маврикия, которое хранится в Нюрнберге в исследовательском центре вашего "Аненербе".

– Не понял.

– Что же тут непонятного? Я предлагаю вам отработать ваш долг, включая проценты, набежавшие с двадцать второго года. Вот за этим я к вам и пришел. Разводите свой камин и садитесь: у нас мало времени, а обсудить надо много важных вопросов.

Сифлиц зажег сухие дрова. В камине загудело - это был какой-то странный камин: сначала он начинал гудеть и, только нагревшись как следует, затихал. В свете огня, бушующего в камине, Сифлиц отметил, что Лихославский за прошедшие почти четверть века практически не изменился. "Сколько ему сейчас, шестьдесят шесть, или еще шестьдесят пять?
– думал Сифлиц.
– Подумать только, он ведь ровесник Сталина. И ни одной седой волосины. Наверное, красит волосы хной, как тот Понтер, старый знакомый Мюллера, - один из тех стариков из мюнхенской крипо, которые ловили с ним и бандитов, и национал-социалистов Гитлера, и коммунистов Тельмана и Брандлера в двадцатые годы".

– Не хной, а басмой, - уточнил Лихославский, словно прочитав его мысли.

Сифлиц занавесил окна и попытался включить свет. Услышав, как щелкнул выключатель, Лихославский сказал:

– Я вывернул пробки. Очень может статься, у вас установлена аппаратура.

– Кем?

– Не важно. Может, людьми Мюллера, а, вполне возможно, и людьми вашего шефа бригаденфюрера Шелленберга.

– Смысл?

– Бросьте, штандартенфюрер! Всем им давно известно, что вы красный шпион.

– А почему же они меня тогда не арестовывают?

– Они строят на вас расчет. Мюллер, например, хочет, чтобы вы передали своим хозяевам из НКВД списки лиц, которые якобы сотрудничали с гестапо. А когда в Берлине будет грохотать русская канонада, и солдаты будут сражаться за каждый дом - вот тогда он и всучит вам тот самый портфель. Представляете, что тогда начнется после войны? Тридцать седьмой год раем покажется. Видите, Максим Максимович, я даже оказываю вам определенную услугу, рассказывая вам о планах Мюллера насчет вас.

"Вот он куда ведет, - подумал Сифлиц.
– Провокация или нет? Если он меня провоцирует, тогда ясно, как следует поступить. Сдать его Мюллеру и дело с концом. А, если то, что он мне говорит, правда? Еще рано отвечать. Еще рано".

– Да никакая эта не провокация, - ответил Лихославский. Можете не сомневаться. Вы поможете мне, а я не только спишу ваш долг, но еще и помогу вам.

– А чем же вы сможете мне помочь?

– Вот это уже другой разговор. Думаете, я не знаю, о чем вы мечтаете? Я помогу вам вернуться обратно. Вернуться в ту Россию, в которой вы родились, и которая осталась в вашей памяти страной, где вас любят и помнят. Вы станете даже не Максимом Лишаевым, каким вас знают в НКВД. Вы вновь станете двадцатилетним Севой Владимировым, до того как его, поймав не будем вспоминать на чем, завербовала ЧК. И тогда я снова познакомлю вас с Сашенькой, там же во владивостокском ресторане "Версаль", и повторится прогулка по берегу залива в душный августовский день, когда с утра собирался дождь, и небо сделалось тяжелым, лиловым, с красноватыми закраинами. А помните ту ночь с Сашенькой на глухой таежной заимке, в маленькое слюдяное оконце глядела громадная луна, делавшая ледяные узоры плюшевыми, уютными, тихими?