Чтение онлайн

о святом апостоле Павле.

Блаженный Павел, сегодня собравший нас и вселенную просветивший, был некогда поражен слепотой, во время (своего) призвания; но слепота его послужила к просвещению вселенной. Так как он худо смотрел, то Бог хорошо ослепил его, чтобы он прозрел с пользой: этим Он и доказательство Своей силы представил, и предизобразил в страдании будущее, и научил способу проповедания, тому, что он, отвергши от себя все прежнее и закрыв самые глаза, должен был последовать (Христу). Поэтому и сам он, выражая то же самое, восклицал: "Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым" (1Кор.3:18); так что и ему невозможно было хорошо прозреть, наперед не ослепнув хорошо, не отвергнув собственных, возмущавших его помыслов и не предавшись во всем вере. Впрочем никто, слыша это, пусть не думает, что это призвание его было вынужденным; он мог возвратиться и опять к тому, от чего отстал. Многие, видев даже большие чудеса, возвращались к прежнему, как в новом, так и ветхом завете, как, например, Иуда, Навуходоносор, Елима волхв, Симон, Анания и Сапфира, весь иудейский народ. А Павел не так; но, прозрев, он устремился к чистому свету и воспарил к небу. Если хочешь знать, для чего он был ослеплен, послушай его самого: "Вы слышали, говорит он, о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий" (Гал.1:13-14). Так как он был силен и упорен, то для него нужна была и узда сильнейшая, чтобы, увлекшись порывом ревности, он не ослушался и того, что будет ему сказано. Поэтому Господь, желая удержать ярость его, сначала укрощает волны бурной его страсти посредством ослепления, а потом беседует с ним, показывая непостижимость Своей премудрости и превосходство ведения и научая, что с Кем он борется, от Того не может перенести не только наказания, но и благодеяния, так как не мрак ослепил его, но избыток света омрачил его. Почему же, скажешь, не было сделано этого вначале? Не спрашивай об этом, и не исследуй, а предоставь благопотребность времени непостижимому Промыслу Божию. Так поступает и сам Павел, когда говорит: "Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего" (Гал.1:15-16). Поэтому и ты не исследуй ничего больше, когда говорит так Павел. Тогда, тогда это было благовременно, когда прекращены были соблазны. А мы научимся отсюда, что никто никогда ни из бывших прежде (Павла), ни он не находил (Христа) сам собою, но Христос являл Себя, почему и говорил: "Не вы Меня избрали, а Я вас избрал вас" (Ин.15:16). Иначе, почему Павел не уверовал, видя мертвых, воскрешаемых Его именем? Видя хромого ходящим, бесов обращающимися в бегство, расслабленных укрепляющимися, он не получил никакой пользы, – а не знать этого не мог тот, который так следил за апостолами, и когда Стефана побивали камнями, он был при этом и видел лице его, "как лице ангела" (Деян.6:15), но и отсюда не получил никакой пользы. Почему же он не получил отсюда никакой пользы? Потому, что еще не был призван.

Впрочем, слыша это, не подумай, что призвание бывает вынужденное. Нет, Бог не принуждает, но оставляет (нас) и после призвания властными в своих расположениях. Так, Он открыл Себя и иудеям, когда надлежало, но они не хотели принять Его по любви к славе человеческой (Ин.12:43). А если кто из неверующих скажет: откуда видно, что Он призвал Павла с неба, и этот уверовал, – для чего и меня Он не призвал? – то мы ответим ему следующее: ты, человек, скажи мне, веруешь ли этому? Если веруешь, то этого достаточно тебе для доказательства; а если ты не веруешь, что Господь призвал Павла с неба, то как ты говоришь: почему и меня Он не призвал? Если же веруешь, что Он призвал, то этого достаточно тебе для доказательства. Веруй же; и тебя Он призывает с неба, если у тебя душа благопослушна; а если ты не благопослушен и развращен, то и сошедший свыше голос не будет достаточен для твоего спасения. Сколько раз иудеи слышали голос, сходящий с неба, – и не уверовали! Сколько видели знамений и в новом и в ветхом завете – и не сделались лучшими! Напротив в ветхом завете они после бесчисленных чудес слили тельца; а иерихонская блудница, не видевшая ничего подобного, показала удивительную- веру пред соглядатаями. И в земле обетованной, при знамениях, они оставались бесчувственнее камней; а ниневитяне, только увидев Иону, уверовали и покаялись, и отклонили гнев Божий. В новом завете, во время самого пришествия Христа, разбойник, увидев Его распятым, исповедал Его; а они, видев Его воскрешающим мертвых, связали и распяли.

Что же в наше время? Огонь, исшедший из оснований храма иерусалимского, не поразил ли строителей и таким образом не удержал ли их от тогдашнего беззаконного предприятия – и все-таки они не переменились и не оставили своего упорства? Сколько после того было тогда и других чудес – и однако они не получили отсюда никакой пользы? Таковы, напр., молния, ниспавшая на кровлю храма аполлонова, ответ самого того беса, который понудил тогдашнего царя перенести лежавшего вблизи мученика, сказав, что он не может прорицать, пока будет видеть близ себя гробницу мученика, – так как она стояла по соседству. Затем дядя этого царя, осквернивший священные сосуды, умер съеденный червями; а заведовавший царской казной, за другое беззаконие, сделанное им в отношении к церкви, погиб, лопнув посредине (чрева). Также источники наши, которые превосходили реки своим течением, внезапно скрылись и иссохли, чего прежде с ними никогда не случалось, но (случилось тогда), когда царь осквернил страну жертвами и возлияниями. Что сказать о голоде, бывшем при этом царе в городах по всей вселенной, о смерти самого царя в стране персидской, о сумасшествии его пред смертью, о войске, оставленном среди варваров, как бы в каком неводе и сетях, и его удивительном и необыкновенном возвращении оттуда? И когда нечестивый царь погиб жалким образом, а другой благочестивый преемствовал ему, тогда тотчас все бедствия прекратились, и воины, попавшие в сети и не находившие нигде никакого выхода, избавившись, наконец, по мановению Божию от варваров, возвратились с полной безопасностью. Кого не в состоянии все это привлечь к благочестию? А настоящее не гораздо ли удивительнее прежнего? Не крест ли проповедуется – и стекается вселенная? Не поносная ли смерть возвещается – и все прибегают? Разве не тысячи людей были распинаемы? Разве не висели с самим Христом два разбойника? Разве мало было мудрых? Разве мало было сильных? А чье имя когда-нибудь имело такую силу? И что я говорю о мудрых и сильных? Разве не было знаменитых царей? А кто в столь короткое время овладел вселенной? Не говори мне о различных и разнообразных ересях: все они проповедуют одного и того же Христа, хотя и не все здраво; но все поклоняются Ему, распятому в Палестине при Понтии Пилате. Не представляет ли все это более ясного доказательства силы Его, чем тот голос, который нисшел с неба? Почему ни один царь не одержал такой победы, какую одержал Он, и притом при бесчисленных препятствиях? Ведь и цари воевали, и властители вооружались, и все народы восставали – и однако наше не было побеждено, но сделалось еще славнее.

Откуда же, скажите мне, такая сила? Он, скажешь, был волхв. Итак, только Он один был такой волхв? Вы, конечно, слышали, что много было волхвов и у персов, и у индийцев, и теперь еще есть; но даже и имени их нигде не слышно. Но, скажешь, тианский обманщик и чародей также прославился. Где и когда? В малой части вселенной и на короткое время, и вскоре исчез и погиб, не оставив ни церкви, ни народа, ничего другого подобного. Но что я говорю об исчезнувших волхвах и чародеях? Отчего запустели все капища богов, и Додонское, и Кларийское, и все эти нечестивые прорицалища молчат и замкнули уста свои? Отчего бесы трепещут не только Самого Распятого, но и костей тех, которые умерщвлены за Него? Отчего они, лишь услышав о кресте, обращаются в бегство? Кажется, им следовало бы смеяться, потому что разве крест – что-нибудь славное и знаменитое? Напротив, постыдное и поносное: он есть орудие смерти преступника, смерти самой последней, проклятой у иудеев, поносной у язычников. Отчего же бесы страшатся его? Не правда ли, что от силы Распятого на нем? Если бы они боялись креста самого по себе, то и это было бы весьма недостойно богов; но многие и до Него и после Него были распяты, а два даже вместе с Ним. Что же, если кто станет призывать имя разбойника распятого, или того или другого кого-нибудь, побежит бес? Нет, но еще посмеется. А когда упомянешь Иисуса Назарянина, то они бегут, как от огня. Итак, что скажешь? Отчего в Нем такая сила? Не оттого ли, что Он обманщик? Но не таковы Его заповеди; притом обманщиков было много. Не оттого ли, что Он волхв? Но не то свидетельствует Его учение; да и волхвов часто бывало великое множество. Не оттого ли, что Ои мудр? Но и мудрецов часто бывало много. Итак, кто имел такую силу? Никто никогда, даже приблизительно в малой мере. Отсюда очевидно, что не потому, будто Он был волхв или обманщик, а потому, что Он был исправитель таковых и некая божественная и непобедимая сила, и вот почему Он и Сам преодолел все, и в этого скинотворца (Павла) вдохнул такую силу, о которой свидетельствуют самые дела. В самом деле, человек, стоявший на торжище, занимавшийся кожевенным ремеслом, оказал такую силу, что в тридцать не полных даже лет привел к истине и римлян, и персов, и индийцев, и скифов, и эфиопов, и савроматов, и парфян, и мидян, и сарацин, и весь вообще род человеческий. Каким же образом, скажи мне, этот простой человек, живший в мастерской, работавший долотом, и сам стал так любомудрствовать, и других научил – и народы, и города, и страны, не обнаруживая красноречия, а совсем напротив, отличаясь крайним неискусством? Послушай, как он сам не стыдясь говорит: "хотя я и невежда в слове, но не в познании" (2Кор.11:6). Богатства он не имел; об этом сам он говорил: "Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся" (1Кор.4:11). Да что говорить о богатстве, когда он часто нуждался в необходимой пище и не имел одежды для одеяния себя? А что и по ремеслу он не был славен, и это показывает ученик его: "и, по одинаковости ремесла, говорит, остался у Акилы и Прискиллы; ибо ремеслом их было делание палаток" (Деян.18:3). Не был он знаменит ни по предкам – как мог быть таким занимавшийся подобным ремеслом? – ни по отечеству, ни по своему народу. И однако, выступив и явившись только, он все у неприятелей приводил в смятение, все расстраивал и, подобно огню, попавшему в хворост и сено, истреблял дела бесовские и все изменял в то, во что хотел. И не только то удивительно, что он сам, быв таким, имел такую силу, но и то, что большая часть и учеников его были люди бедные, простые, неученые, терпевшие голод, незнатные и происходившие от незнатных. Об этом сам он свидетельствует и не стыдится говорить об их бедности и даже просить для них милостыни: "иду, говорит он, в Иерусалим, чтобы послужить святым" (Рим.15:25); и еще: "В первый день недели каждый из вас пусть отлагает у себя и сберегает, чтобы не делать сборов, когда я приду" (1Кор.16:2). А что большая часть их состояла из простолюдинов, об этом он в послании к Коринфянам говорит: "Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много мудрых по плоти, не много сильных, не много, говорит, благородных"; и не только были незнатные, но и весьма уничиженные: "и немощное мира, говорит, избрал Бог, и ничего не значащее, чтобы упразднить значащее" (1Кор.1:26-28). Но, будучи простым и неученым, не был ли он убедителен на словах? И этого не было, как он сам опять показывает, когда говорит: "И я приходил к вам, братия, возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости", возвещая вам свидетельство (Божие). "ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, и слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости" (1Кор.2:1-2,4). Но предмет проповеди не был ли привлекателен? Напротив, послушай, что говорит он и об этом: "Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие" (1Кор.1:22,23). Но не пользовался ли он безопасностью? Напротив, он никогда не имел и отдыха от опасностей. "и был я, говорит, у вас в немощи и в страхе и в великом трепете" (1Кор.2:3). И не только он сам, но и ученики его терпели то же: "Вспомните, говорит, прежние дни ваши, когда вы, быв просвещены, выдержали великий подвиг страданий, то сами среди поношений и скорбей служа зрелищем, то принимая участие в других, находившихся в таком же [состоянии]; ибо вы расхищение имения вашего приняли с радостью" (Евр.10:32,34); и в послании к Фессалоникийцам говорит: "потому что и вы то же претерпели от своих единоплеменников, что и те от Иудеев, которые убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся" (1Фес.2:14-15); и в послании к Коринфянам говорит: "Ибо умножаются в нас страдания Христовы"; и как вы участвуете в страданиях, так и в утешении (2 Кор. 1: 5); и к Галатам: "Столь многое потерпели, говорит, без пользы? О, если бы только без пользы!" (Гал.3:4).

Итак, если и проповедник был простолюдин и бедный и незнатный, и предмет проповеди не имел привлекательности, представлял даже соблазн, и слушатели были бедные, слабые и ничтожные, и опасности следовали друг за другом как для учителей, так и для учеников, и проповедуемый был распятый, то что помогло ему победить? Не очевидно ли, что некая божественная и неизреченная сила? Совершенно очевидно, и это же можно видеть и из противного. В самом деле, когда мы видим, что соединилось все противоположное тому: и богатство, и благородство, и знатность отечества, и сила красноречия, и безопасность, и великие пособия, и однако все предпринятое тотчас же разрушено, а противники победили, то, скажи мне, какая бы тому была причина? Здесь случилось бы то же, как если бы царь с войском, оружием и воинским искусством не мог победить варваров, а какой-нибудь бедняк, нагой и одинокий, не имея ни копья, ни одежды, пришел и совершил то, чего другие не могли сделать с оружием и снарядами. Итак, не будь безрассуден, но ежедневно рассуждай об этом и поклоняйся силе Распятого. Если бы ты увидел, что кто-нибудь строит укрепления, проводит рвы, приставляет к стенам машины, кует оружие, собирает воинов, имеет бесчисленное множество денег, и между тем не может взять одного города, а другой сражается с обнаженным телом, пользуется одними лишь руками, и проходит не один, не два, не двадцать городов, а бесчисленное множество по вселенной и берет их с самыми жителями, то сказал ли бы ты, что это – дело человеческой силы? Так, очевидно, и здесь. Потому Бог попустил и разбойникам быть распятыми (вместе с Христом), и прежде Него явиться некоторым обманщикам, чтобы чрез сравнение открылось превосходство истины для самых бесчувственных, и дабы ты знал, что он не был из числа их, но между Ним и ими великое и беспредельное различие, И ничто не в силах было помрачить славы Его, – ни общение (с разбойниками) в одних и тех же страданиях, ни то, что Он жил в одно время (с обманщиками). Если бесы боялись креста, а не силы Распятого, то говорящим так заграждают уста два разбойника; а если (скажут), что всему благоприятствовали обстоятельства времени, то против этого говорят последователи Февды и Иуды, которые в то же время покушались на нас, при помощи даже многих знамений – и были истреблены. Это, как я сказал, Бог допустил для того, чтобы с преизбытком показать дела Свои. Для того Он попустил явиться и лжепророкам при пророках, и лжеапостолам при апостолах, дабы ты знал, что ничто не может помрачить дел Его.

Представить ли тебе и с другой стороны дивную и необычайную силу проповеди, показать ли тебе, как она росла и распространялась через самих врагов? Некоторые, враждуя некогда против Павла, стали проповедовать его учение в Риме. Желая раздражить Нерона, враждебного к Павлу, они сами стали проповедовать, чтобы, при большем распространении учения и умножении учеников, гнев тирана еще более воспламенился и этот зверь рассвирепел еще более. Об этом говорит сам Павел в послании к Филиппийцам: "Желаю, братия, чтобы вы знали, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования, так что большая часть из братьев, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие. Некоторые, правда, по зависти и любопрению, а другие с добрым расположением проповедуют Христа. Одни по любопрению проповедуют Христа не чисто, думая увеличить тяжесть уз моих; а другие – из любви, зная, что я поставлен защищать благовествование. Но что до того? Как бы ни проповедали Христа" (Флп.1:12,14-18). Видишь ли, как многие проповедовали из зависти? Однако истина побеждала и посредством врагов.

Вместе с этими были и другие препятствия. Так, и древние законы не только не помогали (проповеди), но еще и противодействовали, и (на христиан) восставали как злоба, так и невежество клеветников: они имеют, говорили, царем Христа, – потому что они не знали вышнего царства Его, страшного и бесконечного, а клеветали на христиан, будто они вводят тиранию во вселенную, и преследовали их по общественным побуждениям все и по частным – каждый в отдельности: по общественным за то, будто (христианами) подрывается государственное устройство и низвращаются законы, а по частным – за то, будто от них каждый дом расторгается и расстраивается. Тогда отец восставал на сына, сын отрекался от отца, жены от мужей, мужья от жен, дочери от матерей, родные от родных, друзья от друзей, и происходила многоразличная и разнообразная борьба, и вторгавшаяся в дома, разделявшая родственников, смущавшая советы, беспокоившая судилища, так как разрушались отеческие обычаи, уничтожались празднества и служение бесам, о чем древние законодатели заботились больше всего другого. Вместе с тем и подозрение в тирании производило то, что христиан везде гнали. И никто не может сказать, что так (шло между язычниками, а между иудеями было спокойно; напротив, последние нападали еще с большей лютостью, потому что и они обвиняли христиан в ниспровержении государственного устройства. "Не перестает, говорили они (о Стефане), говорить хульные слова на святое место сие и на закон" (Деян.6:13). Но тогда, как пламень поднимался отвсюду – от домов, от городов, от полей, от пустыни, от язычников, от иудеев, от начальников, от подчиненных, от родных, от земли, от моря, от царей, и все друг друга возбуждали к жестокости и нападали свирепее всякого зверя, блаженный Павел, попав в такие печи, стоя среди волков и получая со всех сторон удары, не только не был низложен, но и всех тех обратил к истине. Скажу еще и о других войнах, самых трудных; это – война с лжеапостолами и, что больше всего печалило его, война с немощными из своих, потому что многие верующие развращались, – но и это он преодолел. Как и какой силой? "Оружия наши, говорит он, не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь: [ими] ниспровергаем замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия" (2Кор.10:4-5). От этого все вдруг изменялось и преобразовывалось. Как тогда, когда зажжены костры, терние, истребляясь мало по малу, уступает и исчезает перед пламенем и оставляет нивы чистыми, так точно и тогда, когда язык Павла говорил и обнимал все сильнее огня, уступало и исчезало все – и служение бесам, и празднества, и торжества, и отеческие обычаи, и нарушение законов, и неистовство народов, и угрозы властителей, и козни своих, и злоухищрения лжеапостолов; или – лучше – как при восходе солнца и мрак исчезает, и дикие звери скрываются и уходят в логовища, и разбойники убегают, и человекоубийцы уходят в пещеры, и морские разбойники удаляются, и расхитители гробниц убегают, и прелюбодеи, и воры, и грабители, опасаясь быть обличенными светом, уходят куда-нибудь далеко и скрываются, и все становится ясным, и светлым, и земля и море, потому что лучи свыше озаряют все: моря, горы, страны, города, – так точно и тогда, когда явилась проповедь, которую Павел сеял везде, заблуждение исчезало, а водворялась истина; смрад и дым, кимвалы и тимпаны, пьянство и обжорство, блудодеяния и прелюбодеяния и прочее, совершавшееся в идольских капищах, о чем и говорить непристойно, прекращалось и уничтожалось, подобно тому как воск тает от огня, или как солома истребляется пламенем, а светлое пламя истины восходило ярко и высоко до самого неба, будучи возвышаемо самыми противящимися ему и усиливаемо препятствующими, и ни опасности не останавливали неудержимого его стремления и разлива, ни власть застарелой привычки, ни сила отеческих обычаев и законов, ни неудобоприемлемость учения заповедей, и ничто иное из сказаннаго. А чтобы тебе убедиться, как это важно, погрози язычникам, не говорю – опасностями, смертью и голодом, но малым лишением имущества, и ты увидишь, что они тотчас изменятся. А наши не таковы; но, тогда как все они были рассекаемы, умерщвляемы и гонимы везде различными способами преследований, – делались еще бодрейшими.

И что говорить о нынешних язычниках, низких и презренных? Представим тех, которые были некогда знамениты и славились любомудрием, Платона, Диагора[1], Клазоменянина (Анаксагора) и многих других подобных, и тогда увидишь силу (евангельской) проповеди. После того, как Сократ принял яд, иные удалились в Мегару, боясь пострадать таким же образом; иные лишились и отечества и свободы, не склонив на свою сторону никого, кроме одной женщины; а Киттеянин (Платон), оставив свою политику в письменах, с тем и умер. И хотя тогда ничто не препятствовало – ни опасность, ни невежество, а напротив они были и сильны красноречием, и обладали богатством, и принадлежали отечеству у всех прославленному, однако ничего не успели сделать. Таково свойство заблуждения, – что оно рассеивается и тогда, как никто не тревожит его; и таково свойство истины, – что она возвышается и тогда, как многие восстают против нее. Об этом свидетельствует сама действительность: не нужно ни слов, ни речей, когда отвсюду взывает вселенная – города, села, земля, море, обитаемые страны и необитаемые, и вершины гор. Господь не оставил и пустыню без участия в благодеяниях Его, но и ее преисполнил благами, которые Он, пришедши с неба, принес нам через язык Павла, через дарованную ему благодать. Так как он имел ревность, достойную этого дара, то и благодать обильно воссияла в нем и большая часть сказанного совершена была его устами.

Итак, если Бог так почтил род наш, что одного человека удостоил сделаться виновником столь многих доблестных дел, то станем и мы соревновать, подражать и стараться быть подобными ему, и не будем считать этого невозможным. Я часто говорил и не перестану говорить, что и тело у него было такое же, как у нас, и пища такая же, и душа такая же; но воля у него была великая и ревность пламенная. Это и сделало его таким. Поэтому никто пусть не унывает, никто пусть не отчаивается. Если ты приготовишь свою душу, то ничто не воспрепятствует и тебе получить такую же благодать, потому что Бог не лицеприятен. И Павла Он создал, и тебя Он же произвел; как его Он – Владыка, так – и твой; как его прославил, так и тебя хочет увенчать. Дадим же обещание очистить себя, чтобы и нам, получив обильную благодать, удостоиться тех же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

[1] По другому чтению – Пифагора.

о святом апостоле Павле.

Где теперь те, которые обвиняют смерть и говорят, что это страстное и тленное тело служит для них препятствием к добродетели? Пусть они слушают о делах Павла – и оставят эту злую клевету. Какой вред нанесла смерть нашему роду? Каким препятствием для добродетели послужила тленность? Посмотри на Павла, и увидишь, что смертность доставила нам даже величайшую пользу. Если бы он не был смертным, то не мог бы сказать, или – лучше – не мог бы показать того, что он выразил делами: "каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою вашею, которую я имею во Христе Иисусе" (1Кор.15:31). Во всем нам должно иметь душевное усердие, – и нисколько не будет препятствием то, что мы подвержены вышесказанному. Разве Павел не был смертным? Разве не был простолюдином? Разве не был бедным и не приобретал пищу ежедневными трудами? Разве не имел тела, подверженного всем естественным потребностям? А что воспрепятствовало ему сделаться таким, каким он был? Ничто. Поэтому никто из бедных пусть не падает духом, никто из простолюдинов пусть не унывает, никто из уничиженных пусть не сетует, но только те, которые имеют душу расслабленную и ум обессилевший. Одно только бывает препятствием к добродетели – порочность души и расслабление ума, а кроме того ничто другое. Это видно из примера блаженного (апостола), собравшего нас ныне. Как ему нисколько не повредило вышеуказанное, так напротив язычникам не принесло никакой пользы ни красноречие, ни обилие богатства, ни знатность рода, ни величие славы, ни власть. Что говорить о людях? Или лучше, для чего долго держать речь о земле, когда можно нам сказать о вышних силах, началах, властях и миродержителях тьмы века сего? Какую пользу принесло им то, что они получили такое естество? Не явятся ли все эти силы, чтобы быть судимыми Павлом и подобными ему? "Разве не знаете, говорит он, что мы будем судить ангелов, не тем ли более [дела] житейские?" (1Кор.6:3). Итак, не будем печалиться ни о чем другом, кроме одного только порока, и не будем веселиться и радоваться ничему другому, кроме одной только добродетели. Если мы будем ревностно упражняться в ней, то ничто не воспрепятствует нам сделатъся подобными Павлу. И он сделался таким не только по благодати, но и по собственной ревности, и по благодати потому, что был ревностен. С избытком было в нем то и другое – и дарования Божии сообщены были ему, и собственное расположение было в нем. Хочешь ли знать дарования Божии? Одежд Павла боялись бесы. Но я не удивляюсь этому, равно как и тому, что тень Петра прогоняла болезни, удивляюсь же тому, что он явился делающим дивное еще до получения благодати, с самого порога и с самого начала; еще не имея такой силы, и не получив рукоположения, он воспламенился такой ревностью ко Христу, что восстановил против себя весь народ иудейский. Видя себя в такой опасности, что даже стали стеречь город (Деян.9:24-25; 2Кор.11:32), он спустился по стене в корзине и удалился; но и затем не впал в беспечность, в робость и страх, а возымел от этого еще большую ревность, и благоразумно устраняясь от опасностей, не устраняясь однакож ни от какого подвига проповеди, но взяв опять крест, последовал, хотя и имел перед собой пример Стефана и видел, что иудеи всего больше против него дышат ненавистью и желают пожрать самую плоть его. Таким образом он не подвергал себя безрассудно опасностям, а с другой стороны, убегая их, не оставался недеятелъным. Он весьма любил настоящую жизнь по причине пользы, происходящей от нее, но и весьма презирал ее по любомудрию, до которого достиг он через это презрение, или по сильному желанию отойти к Иисусу. И вот что всегда я говорю о нем, и никогда не перестану говорить: никто, впадая в противоположные обстоятельства, не обращал так в пользу и тех и других; никто столько не любил настоящей жизни даже из тех, которые сильно любят свою душу, и никто столько не презирал ее даже из тех, которые насильственно убивают себя. Так он был чист от всякого пожелания и не пристращался ни к чему настоящему, но всегда соглашал свое желание с волей Божией; иногда говорил, что жизнь необходимее союза и общения со Христом, а иногда считал ее столь тяжкой и невыносимой, что воздыхал и стремился к отрешению от нее. Он желал только того, что приносило ему пользу по Боге, хотя иногда это и было противоположно прежним его действиям. Он был неодинаков и разнообразен, не из лицемерия, – да не будет, – но был всем, чего требовала польза проповеди и спасение людей, подражая в этом своему Господу. И Бог ведь являлся и человеком, когда надлежало быть этому, и в огне, когда требовали этого обстоятельства, – (являлся) то в образе вооруженного воина, то в виде старца, то в ветре, то как путник, то как настоящий человек, при чем не отказался даже умереть. Когда я говорю: этому надлежало быть, то пусть никто не считает сказанного необходимостью (для Бога), но только делом Его человеколюбия. Иногда Он восседал на престоле, а иногда на херувимах: но все это делал по целям домостроительства, – почему и говорил через пророка: "и умножал видения, и чрез пророков употреблял притчи" (Ос. 12: 10). Так и Павел, подражая своему Господу, не подлежит осуждению за то, что он являлся то как иудей, то как незнающий закона; то соблюдал закон, то пренебрегал законом; иногда дорожил настоящей жизнью, иногда презирал ее; то просил денег, то отвергал и предлагаемые; приносил жертвы и остригался – и снова проклинал делающих то же; то совершал обрезание, то отвергал обрезание. Эти действия были противоположны, но мысль и намерение, с какими это делалось, были весьма последовательны и согласны между собой.

Одного искал он – спасения слушавших и видевших. Поэтому-то именно он то превозносит закон, то отвергает его, так как он был неодинаков и разнообразен не только в делах, но и словах, – не переменяя мысли и не делаясь то тем, то другим, но оставаясь тем, чем был, и приспособляя каждое слово свое к данным обстоятельствам. Не порицай же его за это, а напротив за это самое особенно прославляй его и увенчай. Так и врача, когда видишь, как он то прижигает, то делает припарки, то употребляет железо, то лекарство, иногда лишает пищи и питья, а иногда дозволяет больному вполне насыщаться ими, иногда окутывает его со всех сторон, а иногда приказывает этому же самому больному, когда он согрелся, выпить целый сосуд холодной воды, – ты не будешь осуждать за разнообразие и постоянную перемену средств, напротив, тогда-то особенно и будешь хвалить искусство, видя, как то самое, что нам кажется противным и вредным, он употребляет с уверенностью и предлагает безопасно. Так действует человек искусный. Если же мы одобряем врача за его противоположные действия, то гораздо более должно прославлять душу Павла, которая так приспособлялась к страждущим, потому что страждущие душой не меньше больных телом нуждаются в искусстве и разнообразных пособиях, и если прямо приступить к ним, то потеряется всякая надежда на их спасение. И что удивительного, если так поступают люди, когда Бог всемогущий употребляет такой же способ врачевания и не всегда прямо беседует с нами? Так как Он желает, чтобы мы были добрыми по своей воле, а не по принуждению и насилию, то нужно было и для Него разнообразие действий, не по Его бессилию, – да не будет, – а по нашей немощи. Для Него достаточно только сделать мановение, или – вернее – только захотеть, чтобы сделать все, чего Он ни захочет; а мы, однажды сделавшись властными над самими собой, не соглашаемся во всем покоряться Ему. Таким образом, если бы Он стал влечь нас против воли, то отнял бы то, что Сам даровал, т. е. свободу произволения. Посему, чтобы этого не случилось, необходимы для Него многие способы действования. Это сказано нами не просто, а в виду разнообразных и мудрых действий блаженного Павла. Так, когда ты видишь его избегающим опасностей, то удивляйся ему столько же, сколько и тогда, когда видишь его идущим на них; как последнее – знак его мужества, так первое – мудрости. Когда видишь его говорящим о себе высоко, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его уничижающим себя; как последнее – знак смиренномудрия, так первое – великодушия. Когда видишь его хвалящимся, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его отвергающим от себя похвалу; последнее – знак нрава негордого, а первое – любвеобильного и человеколюбивого, потому что он поступал так, устрояя спасение многих, почему и говорил: "Если мы выходим из себя, то для Бога; если же скромны, то для вас" (2Кор.5:13). Подлинно, никто другой не имел столько поводов к гордости, и однако никто другой не был так чист от надменности. Посмотри: "знание надмевает" (1Кор.8:1), и это все мы можем сказать вместе с Павлом. И в нем было столько разума, сколько ни в ком из людей, когда-либо существовавших, однако он не превозносится им, но и в этом самом уничижает себя. Так он говорит: "отчасти знаем, и отчасти пророчествуем" (1Кор.13:9); и еще: "Братия, я не почитаю себя достигшим" (Флп.3:13); и еще: "Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает" (1Кор.8:2). Пост также надмевает; это показывает фарисей, который говорил: "пощусь два раза в неделю" (Лк.18:12). А Павел не только постясь, но и претерпевая голод, называл себя извергом (1Кор.15:8). Что говорить о посте и разуме, когда у него были такие и столь частые беседы с Богом, каких не имел никто ни из пророков, ни из апостолов, и однако поэтому он смирялся еще более? Не говори мне о беседах написанных, – о большей части их он умолчал: не о всех сказал, чтобы не приписать самому себе великой славы, и не о всех умолчал, чтобы не разверзлись уста лжеапостолов. Ничего не делал он спроста, но все по справедливой и основательной причине, и с такой мудростью совершал противоположные дела, что во всем оказывается достойным одинаковых похвал. Говоря это, вот что я разумею: великое благо – не говорить о себе ничего великого; но Павел делал и это так благовременно, что заслуживает похвал больше тогда, когда сказал, нежели когда бы молчал, и если бы он не сделал этого, то заслуживал бы осуждения больше. нежели те, которые безвременно хвалят себя, потому что, если бы он не хвалился, то погубил бы и предал все, и возвысил бы дела врагов. Так он умел всегда пользоваться временем, делать и запрещенное с правой мыслью и с такой пользой, что заслуживает за это похвалы не меньше, чем и за исполнение предписанного. Подлинно, Павел, хвалясь, заслужил больше одобрения, нежели иной – скрывая свои добрые дела, так как никто из скрывавших свои дела не совершил столько добрых дел, сколько он, говоривший о своих. И то здесь еще удивительнее, что он не только говорил о них, но и говорил столько, сколько было нужно. Когда обстоятельства предоставляли ему великую свободу говорить о себе, он не полъзовался ей неумеренно, а знал, до какого предела нужно было дойти. И этим он не ограничился., но чтобы не соблазнить других и не расположить их к самохвальству, он называет себя за то безумным, потому что сам делал это по требованию нужды. Могло случиться, что другие, взирая на него, стали бы понапрасну и неразумно пользоваться его примером, – как бывает часто с врачами, когда один благовременно употребляет какое-нибудь лекарство, а другой, употребляя то же безвременно, причиняет вред, и отнимает силу у лекарства. Чтобы не случилось этого и здесь, смотри, какую употребляет он предосторожность, намереваясь хвалить себя: он не однажды и не дважды, но многократно уклоняется: "О, если бы вы, говорит, несколько были снисходительны к моему неразумию!" (2Кор.11:1); и еще: "что скажу, то скажу не в Господе, но как бы в неразумии: А если кто смеет [хвалиться] чем-либо, то (скажу по неразумию) смею и я" (2Кор.11:17,21). Сказав это, он не ограничился тем, но, намереваясь опять приступить к похвалам (себе), скрывает себя и говорит: "знаю человека", и еще: "Таким могу хвалиться; собою же не похвалюсь" (2Кор.12:2,5), и после всего этого: "я дошел, говорит, до неразумия; вы меня принудили" (2Кор.12:11). Итак, кто столь безрассуден и крайне бесчувствен, что видя, как этот святой, даже при требовании такой необходимости, медлит и уклоняется говорить о себе что-нибудь великое, – подобно коню, который, подбегая к оврагу, постоянно отскакивает назад, – хотя бы и намереваясь совершить великое дело, не станет всеми силами избегать похвалы себе и только по требованию обстоятельств прибегнет к этому? Хочешь ли, я представлю тебе в нем нечто и другое подобное? Поистине, удивительно и то, что он не считал достаточным свидетельства совести, но и нас учил, как должен каждый приступать к этому, не сам только оправдываясь требованием обстоятельств, но и других научая – не избегать похвалы в случае нужды, а с другой стороны не прибегать к ней безвременно. В самом деле, теми словами, которые он сказал, он как бы выразил следующее: великое зло говорить о себе что-нибудь великое и дивное; признак крайнего безумия, возлюбленный, величать себя похвалами без всякой нужды и нужды настоятельной; это не значит говорить по Господу, а больше служит знаком глупости и лишает нас всякой награды за многие подвиги и труды. Все это и больше того Павел говорил всем, когда оправдывался (в похвалах себе) и в случае необходимости. Но еще важнее то, что он, и в случае необходимости, не все высказывал, но умалчивал о большем и важнейшем. "ибо я приду", – говорил он, – "к видениям и откровениям Господним; но я удерживаюсь, чтобы кто не подумал о мне более, нежели сколько во мне видит или слышит от меня" (2Кор.12:1,6). Этими словами он научает всех, чтобы мы, даже в случае необходимости, высказывали не все, что сознаем за собой, а только то, что полезно для слушателей.