Чтение онлайн

Так поступал и Самуил; и об этом святом упомянуть не излишне, так как и его похвалы служат в нашу пользу; он также некогда хвалил себя и высказывал свои добрые дела. Но какие? Те, которые знать полезно было слушателям. Он не распространялся ни о целомудрии, ни о смиренномудрии, ни о непамятозлобии, но о чем? О том, что особенно нужно было знать царствовавшему в то время, – о справедливости и о том, чтобы иметь руки чистые от даров (1Цар.12:3). Также Давид, когда хвалился, то хвалился тем, чем мог исправить слушателя; и он не говорил о какой-нибудь другой своей добродетели, но указал на медведя и льва (1Цар.17:34), и ничего более, потому что говорить о себе больше надлежащего свойственно человеку честолюбивому и тщеславному, а говорить то, что может быть необходимым для настоящей пользы, свойственно человеколюбивому и имеющему в виду пользу многих. То же делал и Павел. На него клеветали, будто он не истинный апостол и не имеет никакой силы. Поэтому необходимо было обратиться к тому, что особенно доказывало его достоинство. Видишь ли, чем он научал слушателя не хвалиться напрасно? Во-первых, объяснением того, что он делал это по необходимости; во-вторых, тем, что называл себя даже безумным и выставлял много оправданий; в-третьих, тем, что не все высказывал, но о большем умалчивал да и то, когда требовала необходимость; в-четвертых тем, что говорил от другого лица, Сказав: "знаю человека" (2Кор.12:2); в-пятых, тем, что выставлял на вид не всю какую-нибудь добродетель, а ту сторону ее, которая особенно была нужна для настоящего случая. И не только тогда, когда хвалил себя, но и когда укорял других, он был таков. Хотя и запрещено укорять брата, но Павел и это делал так пристойно, что заслужил похвалу больше одобряющих. Так, галатов он называет несмысленными и раз и два (Гал.3:1,3), и критян – утробами праздными и злыми зверями (Тит.1:12); однако и за это он прославляется, потому что он преподал нам правило и закон – не поблажать людям, небрегущим о Боге, но обращать к ним речь обличительную. И всему у него есть мера; потому-то он достоин похвалы за все, что ни делал и ни говорил: укоряет ли он, или хвалит, отвращается ли от кого, или заботится, превозносит ли себя, или уничижает, хвалится, или смиряется. И что тебе удивляться, если укоризна и порицание доставляют похвалу, когда доставляло похвалу и убийство, и обман, и хитрость, как в ветхом, так и в новом завете? Итак, исследовав все это тщательно, будем и удивляться Павлу, и прославлять Бога, и сами так пользоваться его (примером), чтобы достигнуть вечных благ, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

о святом апостоле Павле.

Желаете ли сегодня, возлюбленные, чтобы мы, оставив великие и дивные дела Павла, представили то, что некоторым кажется заслуживающим некоторого порицания? Мы увидим, что и последнее не меньше первых делает его славным и великим. Что же в нем заслуживает порицания? Видели некогда, говорят, как он страшился побоев. Действительно видели, когда били его ремнями, и не только тогда, но и в другом месте, у порфиропродательницы, когда он даже защищался пред теми, которые хотели вывести его; поступая так, он имел не иную какую-нибудь цель, как доставить себе безопасность, и чтобы опять не подвергнуться тому же. Что же скажем мы? То, что ничто не показывает его так великим и дивным, как это сказанное, потому что имея как будто такую душу, не дерзкую и не отчаянную, и тело, столь чувствительное к ударам и трепещущее побоев, он не менее бестелесных сил презирал все, кажущееся страшным, когда требовало этого время. Итак, когда ты видишь его перед ударами предающимся. страху, то припомни те слова, которыми он превзошел небеса и соревновал ангелам: "Кто отлучит нас, говорил он, от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или опасность, или меч?" (Рим.8:35)? Припомни те слова, которыми он выражает ничтожество подобных бедствий: "Ибо кратковременное, говорит, легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое" (2Кор.4:17-18). Присовокупи к тому ежедневные скорби, смерти каждый день, и, представив это, удивляйся Павлу, и сам не предавайся отчаянию. Эта самая видимая слабость природы служит величайшим доказательством его добродетели, когда он оказался таким, не быв чуждым многих нужд. Так как чрезмерность опасностей могла многим внушить мнение и, может быть, расположила бы подозревать, будто он был выше людей и потому сделался таким, то и попущено было ему страдать, дабы ты знал, что по природе ои был один из многих, а по ревности стал не только выше многих, но и одним из ангелов. С такой душой и с таким телом он переносил тысячи смертей и презирал настоящее и будущее, почему и произнес эти великие и для многих невероятные слова: "я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти" (Рим.9:3). Возможно в самом деле, если только мы захотим, победить всякую природную немощь силой хотения, и нет ни одной из заповедей Христовых, которой невозможно было бы исполнить людям, потому что если мы окажем такую ревность, какую можем иметь, то и Бог подаст нам великую помощь, и таким образом мы останемся непобедимы для всех случающихся бедствий. Не страх побоев достоин осуждения, а совершение из-за страха побоев чего-нибудь недостойного благочестия, так что боязнь побоев делает непобедимого в подвигах более достойным удивления, сравнительно с тем, кто не боится их. Чрез это более просиявает сила хотения, потому что страшиться побоев свойственно природе, а не делать ничего непристойного из боязни побоев свойственно воле, исправляющей этот недостаток природы и преодолевающей немощь ее. Так и скорбеть не предосудительно, но предосудительно от скорби говорить илн делать что-нибудь неугодное Богу. Если бы я сказал, что Павел не был человеком, то ты справедливо мог бы указать мне на недостатки его природы, чтобы этим обличить мою речь; если же я говорю и утверждаю, что он был человек и ничем не выше нас по природе, но сделался выше по воле, то напрасно ты представляешь мне это, или – лучше – не напрасно, а в пользу Павла. В самом деле, этим ты показываешь, каков он был, если, имея такую природу, мог совершать то, что выше природы; и не только его превозносишь, но и заграждаешь уста нерадивым, не позволяя им ссылаться на насилие природы, а направляя их к упражнению воли.

Но, скажут, (Павел) страшился некогда смерти? Так; но и это зависело от природы; и однако тот самый, который боялся смерти, говорил: "Ибо мы, находясь в этой хижине[1], воздыхаем под бременем" (2Кор.5:4); и еще: "мы сами в себе стенаем" (Рим.8:23). Видишь ли, как он противопоставлял природной немощи силу воли? Так и многие мученики, будучи ведомы на смерть, часто бледнели и исполнялись страха и трепета; но потому особенно они и удивительны, что; страшась смерти, не избегали смерти ради Иисуса. Так и Павел, боясь смерти, не отказывается даже от геенны из любви к Иисусу, и, страшась кончины, желает отрешиться (от тела). И не один он был таков, но и верховный из апостолов, часто говоривший, что он готов отдать душу, весьма страшился смерти. Послушай, что об этом говорит ему Христос: "а когда состаришься, препояшут тебя, и поведут, куда не хочешь" (Ин.21:18), выражая немощь природы, не воли. Природа оказывает свое действие (над нами) и против нашей воли, и преодолеть ее немощи невозможно даже и весьма желающему и старающемуся об этом; но отсюда мы не получаем никакого вреда, а еще делаемся более удивительными. Что за вина – бояться смерти? и не похвально ли – страшась смерти, не делать из страха ничего недостойного свободного человека? Не в том вина, чтобы иметь природу с недостатками, а в том, чтобы раболепствовать этим недостаткам, так что побеждающий немощь ее силой воли велик и достоин удивления: этим он показывает, какова сила воли, и заграждает уста тем, которые говорят: для чего мы не сотворены добрыми по природе? Какое различие – быть таким по природе. или по воле? И последнее не лучше ли первого? Во столько лучше, сколько доставляет венцов и светлой славы. Но действие природы твердо? А если ты постараешься иметь мужественную волю, то последняя будет тверже первой. Разве ты не видишь в телах мучеников, рассекаемых мечами, как природа уступала железу, а воля не уступала ему и не посрамлялась? Не видишь ли, скажи мне, в Аврааме, как воля победила природу, когда ему повелено было принести в жертву сына, и как первая явилась могущественнее последней? Не видишь ли, как то же самое случилось с тремя отроками? Не слышишь ли и мирскую пословицу, которая говорит, что воля от привычки делается второй природой? А я сказал бы, что и первой, как видно из вышесказанного. Видишь ли, что можно иметь и свойственную природе крепость, если воля будет мужественна и бодра, и что большей заслуживает похвалы тот, кто избрал и захотел быть, а не по принуждению стал добрым? Это – добро по преимуществу. Посему, когда Павел говорит: "умерщвляю тело мое и порабощаю" (1Кор.9:27), тогда особенно я восхваляю его, видя, что он не без труда исполнял добродетели, и потому легкость (этого дела) у него не может служить предлогом к лености для живущих после него. И когда еще он говорит: "я распят для мира" (Гал.6:14), то я увенчиваю его волю. Возможно, подлинно возможно ревности воли соперничать с силой природы. Если мы представим (Павла), этот самый столб добродетели, то найдем, что добру, приобретенному им по воле, он старался сообщить крепость природы. Так, он чувствовал боль, когда подвергался ударам, но презирал их не менее бесплотных сил, не чувствующих боли, так что от него можно было слышать слова, которые заставляют думать, что он был даже не нашей природы. Именно, когда он говорит: "для меня мир распят, и я для мира" (Гал.6:14), и еще: "и уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2:20), то что иное можно сказать, как не то, что он отрешился от самого тела? Что же значат слова его: "дано мне жало в плоть, ангел сатаны" (2Кор.12:7)? Это не что иное, как указание на то, что такое страдание ограничивалось телом его, не потому, будто оно не простиралось внутрь, а потому, что силой воли Павел отклонял и прогонял его. А что значит, когда он говорит много другого, более удивительного, когда радуется среди бичеваний и хвалится узами? Что же иное мог бы этим сказать, как не то, о чем я сказал, т. е. что слова: "усмиряю и порабощаю тело мое, и боюсь, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным" (1Кор.9:27), показывают немощь природы, а предыдущие, приведенные мной, – превосходство воли?

То и другое сказано для того, чтобы ты за величие не приписал ему другой природы и сам не стал отчаиваться, а за уничижение не укорял святой души, но чтобы и чрез это также, бросив отчаяние, предался лучшим надеждам. Потому-то он указывает и на благодать Божию с преизбытком, или – лучше – не с преизбытком, но с благой мыслью, чтобы ты ничего не считал принадлежащим себе, а о своей ревности говорит для того, чтобы ты, возложив все на Бога, не предался сну и нерадению. У Павла ты найдешь всему меры и правила, тщательно определенные. Но, скажут, он порицал некогда медника Александра. Что же? Это были слова не гнева, но скорби об истине: он скорбел не о себе, а о том, что медник противился проповеди. "ибо он сильно противился", говорит, не мне, но "нашим словам" (2Тим.4:15), – так что это порицание не только показывало любовь его к истине, но и служило утешением для учеников. Так как все могли соблазняться, если бы противники истины ничего не терпели, то он и говорит это. А некогда он молил Бога против некоторых других, говоря: "ибо праведно пред Богом – оскорбляющим вас воздать скорбью" (2Фес.1:6)? Но он не желал наказания им, – да не будет, – а старался утешить оскорбляемых; поэтому и прибавил: "а вам оскорбляемым отрадою" (ст.7). Когда он сам терпел что-нибудь неприятное, то, послушай, как любомудрствовал и воздавал противникам: "злословят нас, говорит, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим" (1Кор.4:12-13). Если же сказанное или сделанное им за других ты припишешь гневу, то можешь сказать, что он по гневу ослепил и укорил и Елиму, что также и Петр по гневу поразил смертью Ананию и Сапфиру. Но никто не будет так неразумен и бессмыслен, чтобы сказать это. Мы находим и многое другое в словах и действиях Павла; что кажется тяжелым; но это в особенности и показывает кротость его. Так, когда он предает сатане Коринфского блудника, то делает это из великой любви и доброго расположения, как видно из второго послания. Когда он угрожает иудеям и говорит: "приближается на них гнев до конца" (1Фес.2:16), то делает это не потому, будто был исполнен гнева, – ты ведь слышишь, как он непрестанно молится за них, – но потому, что желал устрашить их и сделать благоразумнейшими. Но, скажут, он оскорбил первосвященника, сказав: "Бог будет бить тебя, стена подбеленная" (Деян.23:3). Мы знаем, что некоторые в оправдание этого говорят, что эти слова были пророчеством; я не осуждаю говорящих это, потому что действительно это исполнилось и так умер первосвященник. Если же какой-нибудь упорнейший противник станет противоречить и, разбирая дело с излишней точностью, возразит: если это было пророчество, то для чего (Павел) извинялся, говоря, "я не знал, что он первосвященник" (ст.5), – то мы скажем: для того, чтобы других вразумить и научить обращаться с начальниками почтительно, как поступал и Христос. Он, высказав о книжниках и фарисеях много такого, что говорилось и не говорилось о них, замечает: "на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, делайте" (Мф.23:2-3).

Так точно и Павел здесь сохранил и достоинство (первосвященника), и вместе предсказал будущее. Если же он отверг Иоанна (Деян.15:38), то и это сделал достойно своего попечения о проповеди. Кто принял такое служение, тот не должен быть ни медленным, ни беспечным, а мужественным и твердым, не должен и касаться этого прекрасного дела, если он не намерен тысячекратно подвергать свою жизнь смерти и опасностям, как и Сам говорит Христос: "если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною" (Мф.16:24). А кто не имеет такого расположения, тот губит и многих других, и гораздо полезнее было бы ему оставаться в покое с самим собой, нежели выставляться на вид и принимать бремя. превосходящее его силы; иначе он погубит и себя и вверенных ему. Как, в самом деле, не безрассудно, если в то время как никто, не зная искусства кормчего и борьбы с волнами, не решается сесть при руле, хотя бы тысячи принуждали его, – идущему на проповедь приниматься за это дело без подготовки и как случится, и неосмотрительно брать на себя дело, угрожающее тысячей смертей? Подлинно, ни кормчему, ни борцу с зверями, ни решающемуся на единоборство, ни кому-нибудь другому не нужно иметь души, столь готовой на смерть и истязания, сколько тому, кто принимает на себя дело проповеди. Здесь и опасности больше, и противники свирепее, и такого рода смерть, и цель поставлена не маловажная: небо назначено в награду, геенна в наказание грешникам, и погибель души и спасение. Такая готовность необходима не только для принимающего на себя дело проповеди, но и для всякого верующего, потому что всем заповедуется взять крест и следовать (Христу): если же – всем, то гораздо более учителям и пастырям, из которых был тогда и Иоанн, называемый Марком. Поэтому он справедливо был отвергнут, так как, поставив себя впереди войска, он стоял весьма не мужественно; потому Павел и отверг его, чтобы его нетвердость не остановила его собственного сильного стремления. Если же Лука говорит, что между ними произошло"огорчение" (Деян.15:39), то не ставь им этого в укоризну. Не сердиться есть зло, а сердиться неразумно и без всякой причины: "несправедливый гнев, говорит Премудрый, не может быть оправдан" (Сир.1:22), не просто ярость, но – неправедная. И Христос говорит: "гневающийся на брата своего напрасно" (Мф.5:22), а не просто – "гневающийся". И пророк говорит: "гневаясь, и не согрешайте" (Пс.4:5). Если бы не следовало обнаруживать этого душевного движения, даже по требованию обстоятельств, то напрасно и без цели оно было бы прирождено нам; но ведь не напрасно. Творец внедрил его в нас для исправления грешников, возбуждения ленивой и беспечной души, для пробуждения спящего и предавшегося расслаблению; как острота в железном оружии, так сила гнева внедрена в нашей душе, чтобы мы пользовались им надлежащим образом. Поэтому и Павел часто пользовался им, и во гневе своем был вожделеннее говорящих кротко, делая все в надлежащее время для пользы проповеди. Ведь кротость не вообще хороша, но тогда, когда этого требует время; а без этого и она бывает слабостью, и гнев дерзостью. Все это говорил я не в оправдание Павла: он не нуждается в нашей речи, так как "ему похвала не от человека, но от Бога" (Рим.2:29), – но чтобы научить слушателей пользоваться всем по надлежащему, как я сказал выше. Таким образом мы будем в состоянии отовсюду извлекать пользу, и с большим богатством достигнуть безмятежной пристани, и удостоиться нетленных венцов, которых да сподобимся все мы благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

[1] В оригинале, и в слав. Н.З.: "в теле", но в гр. Н.З., как и в русс.: ?? ?? ?????? = в хижине – ред.

о святом апостоле Павле

Когда несущие царские знамена входят в города при звуках трубы и в сопровождении многих воинов, тогда обыкновенно весь народ стекается, чтобы послушать звуков и посмотреть на знамя высоко несомое и на мужество несущего. Так как и Павел сегодня входит, не в город, а во вселенную, то соберемся и мы все. Он несет знамя не земного царя, но крест вышнего Христа, и ему предшествуют не люди, но ангелы, как в честь несомого, так и для безопасности несущего.

В самом деле, если устрояющим собственную жизнь и не делающим ничего для общества, от Господа всем дарованы ангелы хранители, как некто говорит: "ангел, избавляющий меня" от юности моей (Быт.48:16), – то гораздо более тем, которым вверена вселенная и которые носят такое бремя даров, присущи вышние силы. У людей мирских удостоившиеся вышеуказанной чести облекаются в одежды, надевают на шею золотое украшение и во всех отношениях бывают блистательными; а этот, облекшись (оковами вместо золота, несет крест; этот испытывает гонения; этот терпит бичевания и голод. Но не скорби, возлюбленный; это украшение гораздо лучше и блистательнее того и угодно Богу, почему Павел, нося его, и не утомлялся. Подлинно удивительно, что с узами, бичеваниями и ранами он был славнее носящих пурпур и диадему. А что он был славнее, и что эти слова не пустой звук, это доказали его одежды. Если бы ты положил на больного тысячу диадем и столько же порфир, то не мог бы прекратить ни малейшей доли пламени; а его полотенца, приложенные к телам страждущих, прогоняли всякую болезнь. Это и естественно: если разбойники, видя то знамя, не осмеливаются приступить, но убегают без оглядки, то тем больше болезни и бесы, видя это знамение, обращаются в бегство. Носил же (его Павел) не с тем, чтобы только самому одному нести его, но чтобы всех сделать такими же и научить нести его. Поэтому он и говорил: "подражайте мне, по образу, какой имеете в нас" (Флп. 3:17); и еще: "что слышали и видели во мне, то исполняйте" (Флп.4:9); и еще: "вам дано не только веровать в Него, но и страдать за Него" (Флп.1:29). Достоинства настоящей жизни тогда имеют большую важность, когда они соединяются только в одном человеке; а в отношении к духовным бывает напротив: тогда особенно блестят эти почести, тогда многие делаются участниками достоинства, когда участвующий не один, но многие вместе с ним пользуются одним и тем же.

Вот ты видишь, что все христиане знаменоносцы и каждый носит имя Христово перед народами и царями; а Павел – и в виду геенны и в виду мучения. Но последнего он не сказал, потому что все не могли вынести (этого). Видишь ли, к какой добродетели способно наше естество: почтеннее человека нет ничего, хотя он и остается смертным? В самом деле, на что мог бы ты указать мне больше его? На что равное? Каким ангелам и архангелам не равен тот, кто сказал такое изречение? Если он, находясь в смертном и тленном теле, отдавал за Христа все, что было у него, и даже чего не было, – отдавал же он и настоящее, и будущее, и высоту, и глубину, и иную тварь, – то, если бы он был бестелесен по естеству, чего не сказал бы он, чего не сделал бы? Так и ангелам я удивляюсь потому, что они удостоились такой чести, а не потому, что они бестелесны, – и диавол ведь бестелесен и невидим, однако он несчастнее всех, так как оскорбил Создателя Бога. Отсюда и людей мы называем несчастными не тогда, когда видим их облеченными телом, но когда они пользуются им не надлежащим образом. И Павел был облечен телом. Отчего же он стал таким? И сам от себя, и от Бога, и потому от Бога, что сам от себя, – так как Бог не лицеприятен. Если же скажешь: как возможно подражать таким мужам? то послушай, что говорит он: "будьте подражателями мне, как я Христу" (1Кор.11:1). Он был подражателем Христу, а ты не можешь – и подобному себе рабу? Он соревновал Господу, а ты не можешь – и подобному себе служителю? Какое же ты будешь иметь оправдание? А как, скажешь, он подражал Христу? Это можешь видеть с самого начала и вступления его (в христианскую церковь). Он из священных вод (крещения) вышел с таким пламенем, что не ожидал себе учителя, не ожидал Петра, не ходил к Иакову, ни к кому-нибудь другому, но, движимый ревностью, так воспламенил (своей проповедью) город, что против него поднялась жестокая война. Когда он был еще иудеем, то делал больше своего звания, связывая (христиан), отводя (в темницы), выводя пред народ. Так и Моисей, не быв еще никем поставлен, защищал своих единоплеменников от несправедливости иноплеменников.

Это – знак мужественной души и благородного сердца, не могущего безмолвно переносить несчастья других, хотя бы никто не поставлял на то. А что Моисей справедливо стремился к власти, это показал Бог, поставив его на то впоследствии, как поступил Он и с Павлом. А что и последний хорошо сделал, приступив тогда к проповеди и учению, это показал Бог, вскоре возведши его в звание учителя. Если бы они стремились к делам для своей чести и власти и для угождения себе самим, то справедливо заслуживали бы осуждение; но так как они возлюбили опасности и искали смерти, чтобы спасти всех других, то кто будет так жалок, чтобы обвинять их за такую ревность? А что они делали это из любви к спасению погибающих, это показало и определение Божие, показала и погибель тех, которые нечестиво желали этой чести. Стремились некогда и другие к чести и власти, но все погибли, одни быв сожжены огнем, другие быв поглощены разверзшейся землей, – потому что они делали это не для руководительства (другими), а по властолюбию. Покушался (священнодействовать) и Озия, но стал прокаженным (2Пар.26:16-20); покушался и Симон, но был осужден и подвергся крайней опасности (Деян.8); решился и Павел, и был увенчан не священством и почестями, но служением, трудами и опасностями. И так как он решился на это по великой ревности и усердию, за то он и прославляется и с самого начала сделался знаменитым. Как поставленный начальник, если не надлежащим образом исполняет свое дело, заслуживает большого наказания, так тот, кто хотя не поставлен, но исправляет надлежащим образом, не говорю – дела священства, но дела попечения о многих, достоин всякой чести. Так и Павел, сильнейший огня, ни одного дня не провел покое, но как только вышел из священного источника вод, возжег в себе великий пламень, и не обратил внимания ни на опасности, ни на насмешки и посрамление со стороны иудеев, ни на их неверие, и ни на что другое подобное, но, получив другое зрение, зрение любви, и другой разум, устремился с великой силой, как бы какой поток, ниспровергая все иудейское и доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос. Еще не было в нем многих даров благодати, еще не был он удостоен такого Духа, и однако тотчас стал пламенеть и делать все до пожертвования своей душой; так он поступал во всем, точно вознаграждая за прошедшее время, и старался броситься в то место битвы, которое изобиловало опасностями и страхом.

Но, будучи столь смелым, стремительным, и дыша огнем, он с другой стороны был столь кроток и послушен учителям. что не противился им при таком порыве своей ревности. Так, они сказали ему, пламеневшему тогда и доходившему до исступления, что ему должно идти в Тарс и Кесарию, и он не противоречил; сказали, что ему должно спуститься по стене, и он согласился; посоветовали остричься, и он не воспротивился, сказали, чтобы он не выходил на зрелище, и он послушался. Так он во всем имел в виду одну полъзу верующих, мир и согласие, и всегда сохранял себя для проповеди. Поэтому, когда ты слышишь, что он посылает к тысяченачальнику племянника, желая избавиться от опасностей, что он требует суда кесарева и спешит в Рим, то не думай, будто он делает это по робости. Кто воздыхал о том, что оставался в этой жизни, тот как не решился бы лучше быть со Христом? Кто презирал небо и пренебрегал ангелами для Христа, тот как мог желать благ настоящих? Для чего же он так поступал? Для того, чтобы продолжать проповедь и отойти отсюда с многими людьми, увенчав всех их. Подлинно, он боялся, чтобы ему не отойти отсюда бедным и не достигшим спасения многих, почему и говорил: "а оставаться во плоти нужнее для вас" (Флп.1:24). Поэтому же видя, что суд произнес выгодный для него приговор, что и Фест сказал[1]: "можно было бы освободить этого человека, если бы он не потребовал суда у кесаря" (Деян.26:32), и будучи связан и ведом вместе с множеством других узников, совершивших бесчисленные злодеяния, он не стыдился быть связанным вместе с ними, но еще заботился о всех, плывших с ним, не боясь за себя и зная, что сам был в безопасности. Переплывая такое море в узах, он радовался, как будто отправляясь для получения величайшей власти. Обращение города римлян представлялось ему не малой наградой. Между тем он не оставлял без внимания и бывших с ним на корабле, но вразумлял и их, рассказывая бывшее ему видение, из которого они узнали, что все плывшие с ним спасаются ради него. Это делал он не с тем, чтобы превознести себя, но чтобы расположить их к послушанию себе. Для того и Бог попустил взволноваться морю, чтобы всячески открылась Павлова благодать, и через непослушание ему и через послушание. Так, когда он советовал не плыть, и не послушались его, то опасность дошла до крайности; однако он и тогда не был жесток, но опять заботился о них, как отец о детях, и делал все для того, чтобы никто не погиб.

Прибыв в Рим, он и там с какой кротостью возвещает истину? С какой свободой заграждает уста непокорным? Впрочем и здесь он не останавливается, но и отсюда отправляется в Испанию. Так среди опасностей он делался смелее, и от них становился дерзновеннее, не только он один, но через него и ученики. Как тогда, когда они видели бы его ослабевающим и недеятельным, они, может быть, и упали бы духом; так точно, когда видели, что он делается мужественнейшим среди опасностей и умножавшихся гонений, они проповедовали с дерзновением. На это указывая, он говорил: "большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие" (Флп.1:14). Если военачальник бывает храбр не только тогда, когда поражает и убивает (врагов), но и когда сам получает раны, то он делает своих подчиненных смелее, и притом (достигает этого) в большей степени тогда, когда получает раны, нежели когда наносит раны. Когда они видят, что он облит кровью и изранен, и однако не отступает перед врагами, но стоит мужественно, потрясает копьем, бросает его в неприятелей, и не поддается страданиям, то и сами сражаются с большим рвением. Тоже было и с Павлом. Видя его связанным и проповедующим в темнице, подвергающимся бичеванию и обращающим бичующих, ученики его получали большее дерзновение. Посему, выражая это, он не сказал просто: "ободрившись", но прибавил: "начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово", т. е. братия стали смелыми теперь больше, нежели когда я был свободен от уз. Тогда и сам он исполнялся большего рвения, потому что тогда больше нападал на врагов; усиление гонений усиливало и смелость его и побуждало к большему дерзновению. Был он некогда заключен в темницу, и так просиял, что потряс ее основания, открыл двери, обратил к себе темничного стража, и едва не убедил судью, как тот говорил: "ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином" (Деян.26:28). Бросали в него также камни, а он обратил город, бросавший в него камни; призывали его на суд, то иудеи, то афиняне – и судьи делались его учениками, противники – послушными. Как огонь, попавши в различные вещества, более разгорается, и от подлагаемого вещества более усиливается, – так и язык Павла, к кому бы ни обращался, привлекал их к себе, и восстававшие на него, будучи уловляемы его речами, скоро делались пищей этому духовному огню, а через них проповедь опять возрастала и переходила к другим. Поэтому он и говорил: я в узах, "но для слова Божия нет уз" (2Тим.2:9). Его гнали, но это гонение имело последствием посольство учителей; и что сделали бы друзья и сообщники, то самое делали враги, не позволяя ему оставаться в одной стране, а своими кознями и гонениями препровождая всюду врача, так чтобы все могли слушать беседу его. Опять связывали его, и еще более возбуждали его ревность; преследовали учеников, и через это посылали учителя к тем, которые не имели его; препровождали в высшее судилище, и через это доставляли пользу большему городу. Поэтому-то иудеи с горестью говорили об апостолах: "что нам делать с этими людьми?" (Деян.4:16). Чем мы стесняем, говорят они, тем самым более усиливаем. Они предали Павла темничному стражу, чтобы стерег его тщательно, – а он был еще тщательнее связан Павлом; отправили его с узниками, чтобы он не убежал, – а он научил узников христианскому учению; отправили его морем, чтобы по неволе совершить путь скорее, – но случившееся кораблекрушение послужило поводом к наставлению плывших вместе с ним; угрожали бесчисленными наказаниями, чтобы заглушить проповедь, – но она еще более возрастала. И как о Господе говорили: убьем Его, да не "придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом" (Ин.11:48), а случилось противное, – так как именно потому, что убили Его, римляне взяли и народ их и город, и что считали препятствием, то сделалось пособием проповеди, – так и тогда, когда проповедовал Павел, что враги предпринимали для истребления учения, тем самым распространяли его и вознесли до неизреченной высоты. За все это возблагодарим виновника Бога, ублажим Павла, через которого это совершилось, и будем молиться, чтобы и нам сподобиться таких же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава во веки веков. Аминь.