Чтение онлайн

На запрос о «Звуковом вале» всплыл сайт фанатов группы, обновлявшийся последний раз пять лет назад. Сам сайт был в основном посвящен солисту по прозвищу Звук, который после распада группы пустился в одиночное плавание по морям шоу-бизнеса, не преуспел и открыл автомастерскую в городе Аврора, штат Колорадо. Его настоящее имя Кевин Уолш. Первый сольный альбом «Моторные дни» вышел в 2003 году и получил благосклонный отзыв в парочке заштатных журналов. Автор рецензий сокрушался по поводу того, что альбом остался незамеченным серьезными изданиями, если не считать упоминания через запятую, среди прочих альбомов, в журнале «Paste». Другой незаурядный член группы, Дрю Летейд, согласно сайту, проживал в Гринвиче с женой — банковской служащей — и двумя детьми и с журналистами не общался. Что касается Билли Будро, сайт лаконично извещал: «местопребывание неизвестно».

Разыскать «Мастерские Уолша» в Авроре, штат Колорадо, не составило труда. В половине пятого вечера по местному времени я набрала номер.

— Уолш слушает, — раздалось в трубке. — Чем могу помочь?

— Кевин Уолш?

— Да.

— Я звоню насчет группы.

— Какой группы?

— «Звуковой вал».

Он расхохотался.

— Привет из прошлого, можно сказать. Вы что, с телевидения? Не в обиду будь сказано, но выступать в вашем шоу «Группы встречаются вновь» меня как-то не тянет. Дело прошлое, совсем другая жизнь.

— Я всего лишь старая знакомая Билли Будро.

— Знакомая? Звучит так, будто он вам денег должен. Вам придется записаться в очередь.

— Нет, дело вовсе не в этом. Просто захотелось узнать, что с ним сталось. — Уолш не вешал трубку. Хороший знак, решила я и ринулась вперед: — Вы случайно не знаете, где он?

— Извиняюсь, подружка. Понятия не имею! Мы с ним лет сто не пересекались. Люди болтали, впутался он в какие-то скверные дела.

— В какие дела?

— Кокаин, амфетамин, всякое такое.

— А когда группа распалась, он остался в Сан-Франциско или уехал?

— Какое-то время там жил, а долго ли — не знаю. Он нас всех сторонился. Таким засранцем стал — слова не скажи. А жаль, классный парень был, пока не связался с дурью. Гений бас-гитары! — Уолш помолчал. — Знаете, нас даже как-то помянули в одной статье в «Роллинг Стоун». Бен Фонг-Торрес [47] написал. В восемьдесят четвертом, что ли… Я-то к тому времени уже здесь обосновался, про группу и вспоминать не хотелось — оскомину набила. Дрю забурел. Вот Фонг-Торресу и пришлось толковать с Билли. — Он снова надолго умолк. — Больше мне и сказать нечего.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

— А то! Если вдруг сломается машина в Колорадо, к кому обращаться — знаете.

Имя Бена Фонг-Торреса было мне знакомо. Я видела фильм «Почти знаменит», где Бен стал прототипом главного героя, читала его очерки об известных музыкантах. Он по-прежнему жил в Сан-Франциско и выпускал еженедельную передачу на радио. Четырьмя днями позже я стояла на холме в Кастро, перед трехэтажным домом Бена. Я позвонила на радио, и Бен тут же откликнулся по электронной почте.

Я надавила на кнопку звонка. Щелкнул домофон.

— Мисс Эндерлин?

Голос у Бена был глубокий и звучный, в точности как по радио. С таким голосом, надо думать, ему не составляет труда завязывать знакомства с женщинами.

— Да. Здравствуйте.

— Вы явились на час раньше. Придется вам зайти позднее.

— Простите, — пролепетала я и с опозданием сообразила, что он шутит.

— Лифт — вперед и налево. Третий этаж.

Очередная шуточка, решила я, но, войдя внутрь, обнаружила, что лифт и впрямь имеется. Маленький, с ковром «под леопарда» и стенами «под золото». Я вошла, нажала кнопку с цифрой 3 и глянула на себя в зеркальце — нет ли помады на зубах. Ненавижу лифты в нашем городе. Вечно представляются всякие ужасы — землетрясение, например: сирены воют, от подземных толчков содрогается все здание, а я застряла, одна-одинешенька, между этажами, и стены рушатся вокруг меня… Лила все подтрунивала надо мной и пыталась на свой лад успокоить — высчитывала вероятность того, что я могу оказаться в лифте точно в момент главного толчка, но перед моими страхами логика была бессильна.

Лифт, дернувшись, остановился, дверь открылась. Передо мной стоял хозяин, в черных брюках и серой рубашке, франтоватый и моложавый, больше сорока пяти не дашь. Я быстренько подсчитала. Писать для «Роллинг Стоун» он начал в 1967-м (журнал только-только выбрался из пеленок), стало быть, ему должно быть не меньше шестидесяти. Вероятно, рок-н-ролл сохранил ему молодость.

— Милости прошу, — широко улыбнулся Бен.

— А я вам кое-что принесла, — и я сунула ему в руки коробку, — из ресторана «Чау». Полцыпленка с картофельным пюре. Ваше любимое. Вы сами говорили в интервью журналу «Сан-Франциско», я читала.

— Благодарю. Не стоило.

«Вот дура! — мелькнуло у меня в голове. — Покушать ему принесла!» Но что поделаешь — терпеть не могу приходить в дом с пустыми руками, а придумать, что подарить человеку, у которого наверняка есть все что пожелаешь, ума не хватило. Вообще-то, если мне хочется сделать кому-нибудь подарок, небольшой, но от души, я собираю на диск музыкальное ассорти, но записать диск для Бена Фонг-Торреса — это все равно что приготовить говядину по-бургундски для Энтони Бурдена [48] .

— Располагайтесь, — сказал он. — А я пойду выложу ваш презент на тарелку.

В гостиной, как и в лифте, пол устилал ковер в леопардовых пятнах. Первое, на что я обратила внимание, — вид за окном, точнее — за целой стеклянной стеной, выходившей на север. У подножия холма мигала неоном вывеска «Кастро»; перегоревшая «К» придавала старейшему кинотеатру Сан-Франциско вид милой заброшенности. Если не знать, нипочем не догадаешься, что за увечной вывеской скрывается великолепие барочного интерьера, что каждый вечер перед семичасовым сеансом из оркестровой ямы торжественно всплывает орган. Был ясный вечер, вдали, за мерцающими огнями города, вырисовывался мост «Золотые Ворота».

Я подошла ближе. Внизу, в путанице улиц, я различала знакомые дома, крыши многоэтажек, которые помнила с детства. Непривычно было смотреть на свой город с такой головокружительной высоты. С этими улицами я была на дружеской ноге, знала их вдоль и поперек. Тысячи раз проходила по тротуарам, засматривалась в окна, подглядывая за чужой жизнью. И к нам в дом, знаю, так же заглядывали бесчисленные прохожие. Окна в нашей гостиной никогда не зашторивались. Мама любила естественный свет и деревце каллистемона во дворе, любила разглядывать в окно прохожих. Когда умерла Лила, она поставила ставни. Несколько лет подряд ставни почти не открывались, и наш некогда светлый и радостный дом стал сумрачным и хмурым.

Должно быть, люди, что живут там, далеко внизу, смотрят на этот дом на холме и выдумывают всякие истории о его жильцах. Интересно, а когда Бен стоит перед своим окном в целую стену, оглядывая сверкающий город, не приходит ли ему в голову, что в эту самую минуту кто-то может следить и за ним? Большинство из нас живет с верой в недоступность его личной жизни для чужих глаз и ушей. Я и сама долгие годы этим грешила. А потом в кабинете у Торпа с биноклем в руках всматривалась в свое бывшее окно. И всего несколько недель назад, в кафе в Дириомо, столкнулась с человеком, который проведал о моем пребывании в городе задолго до того, как я узнала, что и он здесь. А почти двадцать лет тому назад, в ресторанчике на Северном пляже, сама была наблюдателем и следила за Питером Мак-Коннелом. Где границы этой сети всеобщего шпионства? Все мы наблюдатели и наблюдаемые. Личная жизнь — отрадная иллюзия, не более.