Чтение онлайн

– Думаешь, он отпустит?

Мое дыхание обрывается.

– Надеюсь, он поймет, что неустойка – это лучше, чем ничего.

Наши взгляды с Эдом встречаются. Мы долго молчим. Молчим, говоря куда больше, чем показалось бы кому-то со стороны.

– Ничего, разберемся.

Эд решительно сметает все остатки сомнений своей поддержкой, уверенностью, что я все делаю правильно, даже если это не так. И я в который раз убеждаюсь, что он меня чувствует, когда слышу вопрос:

– Как твои? Уже знают?

Я качаю головой.

– Я специально выбрала рейс, чтобы папы и Вадима уже не было дома. А маме… сейчас скажу.

Эд понимающе кивает.

На этом и заканчиваем разговор. Чемодан уже собран. Я тоже. Скоро выезжать. Ах, да, пока не забыла…

Я возвращаю аванс на карту Руслана, пишу сообщение, что закрою ему неустойку и выключаю свой телефон.

Все.

Теперь почти все.

Я обвожу взглядом комнату. И не позволяя себе раскисать, выхожу в коридор.

Я застаю маму в спортзале. Она не слышит, что я вхожу. А я останавливаюсь в дверях и у меня сердце сжимается от нежности к ней. Она так бережно, так осторожно смахивает пыль с картин, которые никому не нравятся, кроме нее. И которые безжалостно убрала с глаз долой, чтобы они не раздражали меня.

Ремонт, картины… Она сделала все, чтобы я не вспоминала о том, что натворила три года назад. Все, чтобы я опять без страха вошла в дом, где так меня любят.

– Мам…

Не выдерживаю – тихо подхожу и обнимаю ее со спины. Пусть хотя бы минуту не видит моих глаз.

– Да, солнышко, – в ее голосе улыбка, а ее руки нежно накрывают мои. – Уже встала? Я сейчас. Уже иду. Так, зашла на минутку.

Я прижимаюсь к ее боку, и вместе с ней смотрю на картины. Они все, скажем так, не очень красивы. А стоит она у самой ужасной, конечно – у незабываемого «Рассвета жизни». Мазня. Просто мазня – на мой вкус.

– Мам, а что ты здесь видишь? – впервые интересуюсь я.

Даже если она и удивляется, виду не подает. Улыбается, любуясь творением на стене. И наконец поясняет:

– Жизнь. Даже когда кажется, что все ужасно и мрачно, это не обязательно катастрофа или конец. Может быть, это рассвет? Просто краски еще не сменились.

Я снова смотрю на картину.

На маму.

– Мам, верни Дубравушкина в холл – он прекрасен!

Мама смеется.

– Серьезно?

Я киваю и машу рукой в сторону других картин на стене.

– Всех верни. Думаю, они устали говорить об искусстве с гантелями и тренажерами. Нечего им тут делать – раз они так нравятся моей маме.

– Люда, ты здесь?

В дверях спортзала появляется тетя Глаша. Улыбчивая, с полотенцем наперевес. Хоть и не член семьи, а тоже уже как родная. Смотрит на нашу композицию с мамой. На картины. Снова на нас.

– Да ну нет! – выдыхает с каким-то священным ужасом. – Только не говорите, что это снова вернется на люди!

Мы смеемся.

– Ну, надо бы, – говорю я. – Все же, художник это писал для людей.

– Со стальными нервами. А тут, кроме твоей мамы, таких не замечено. Ну, разве что еще папа твой. И то потому, что он рано уходит и поздно возвращается.

Мы с мамой снова смеемся. Тетя Глаша обреченно машет рукой:

– Ладно, но пыль с них стирайте сами. Во-первых, у вас это получается лучше. А во-вторых, я не могу хорошо работать с закрытыми глазами. А, я ж что вас искала… Люда, там тебя спрашивает какой-то молодой человек.

Я на секунду немею. Сердце ходуном. Щеки пылают. А потом до меня доходит очевидное – тетя Глаша прекрасно знает Руслана. Она бы не назвала его «каким-то молодым человеком». Она бы прямо сказала, что это он.

– А-а, – вспоминаю я. – Это курьер! Хорошо, что он так быстро приехал.

– Если это еда – пусть едет обратно! – кричит мне вслед тетя Глаша. – Я твою любимую кашу сварила!

Я поспешно направляюсь к воротам. Парнишка вручает мне мой заказ и сетует:

– Не сразу нашел вас. Так что не снимайте оценку за опоздание. Не смог к вам дозвониться.

– Не волнуйтесь, – успокаиваю его и вручаю хорошие чаевые. – Я и не подумаю жаловаться! Тем более что у меня и правда с телефоном проблема. Главное, теперь вы не ставьте мне низкие баллы.

Он улыбается и уезжает очень довольный. Хорошо, что я сегодня подняла настроение хоть одному человеку. Потому что… потому что другие точно расстроятся.

Я возвращаюсь в дом и, взглянув на часы, понимаю, что оттягивать дальше нельзя. Скоро приедет такси – я заранее его заказала.

Мама и тетя Глаша в прихожей. Уже вместе пристраивают Дубравушкина.

– Ну что там? – мама, улыбаясь, оглядывается. – Все хорошо?

Я киваю.

И, собравшись с духом, выпаливаю:

– Мам, я уезжаю. Возвращаюсь в Америку.

Она бросает Дубравушкина на тетю Глашу. Та от греха подальше разворачивает его к себе задней частью. А потом, взглянув на нас, ставит картину у стены и тихонько уходит, оставляя вдвоем.

– Когда?

– Скоро. Можно сказать, что сейчас.

Она хмурит брови.

– А почему вот так вдруг? Почему Эд сам не может приехать? Я вообще была уверена, что свадьбу проведем здесь. Мне кажется, так было бы…

– Свадьбы не будет, мам.

Она застывает на долю секунды.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я отчетливо вижу в ее понимание.

– И не должно было быть?

Я пожимаю плечами. Эд – очень дорогой для меня человек. Мы с ним рука об руку прошли через боль. И так же вдвоем вышли из нее туда, где светло и тепло, туда, где уютно. Нам хорошо вдвоем. Мы вполне могли пожениться. Не раз эта тема мелькала у нас в разговоре. Иногда в шутку. А часто всерьез.

Он знает все обо мне. Я – о нем. Он знал, с чем я могу столкнуться, когда решила приехать домой. И оставил мне якорь. Который я могла сбросить в любую минуту. Когда будет особенно хорошо. Или особенно страшно. Я сбросила его при первой же встрече с Русланом – и цеплялась за него до последнего. А два дня назад обрубила.

– Думаю, – говорю я, – мы действительно могли пожениться. Он – один из лучших мужчин, которых я когда-либо встречала. Не считая Вадима и папы, конечно. Думаю, мы были бы счастливы. Нам хорошо вдвоем. Нам легко. И мы любим друг друга.

Мама кивает.

И с грустью добавляет:

– Вот только он – не Руслан.

Я молча кручу в руках пакет от курьера, пока звук шуршания не отвлекает меня от тягостных мыслей.

– Ой, мам!

Я начинаю поспешно его распаковывать. И протягиваю маме небольшую коробочку.