Чтение онлайн

Утром лежу с закрытыми глазами, жду, когда закончится капельница. Когда медсестра пришла мне ее ставить, то подумала, что я сплю. Тихо так взяла мою руку и вставила капельницу в катетер. Поскольку плечо у меня еще восстанавливается, в постели я лежу только ровно. Поэтому она не переживает, что во сне я пошевелю рукой.

В коридоре слышится какой-то шум. Но еще слишком рано для прихода другой смены медсестер.

— Ну пожалуйста, вы же сами сказали, что он спит. Я тихонечко, он не узнает.

— Да вы что! Георгий Владимирович, не разрешил. Он вчера даже от фруктов отказался, велел мне унести. Вы простите, Алиса, но я не могу, уходите, пожалуйста.

— Вы сказали, что фрукты я оставила? Зачем? Не нужно было…

— Да что ж он, дурак, что ли? Сам бы не понял? К нему никто ж не приходит сюда, кто бы еще мог оставить?

— А жена его или кто там она ему?

— Какая жена? Нет у него жены и женщины, я так понимаю, тоже нет, иначе чтоб она сюда не приходила?

— Странно, он сказал, что за ним есть кому ухаживать…

— Ну так и вы ему не всегда правду говорили, как я поняла. Эх, глупостями занимаетесь, честное слово. А вроде взрослые люди, такие красивые оба, жаль вас. Вы, Алиса, лучше напишите ему всю правду, уж не знаю… сообщением, может, а он пусть сам думает, прощать вас с этой правдой или нет. А то клубочек вранья все больше и больше запутывается… сами видите.

— Не могу я. Вы моего мужа не знаете. Он страшный человек.

— Ну тогда оставьте Георгия Владимировича в покое и езжайте к мужу в свою Москву.

— Я сегодня вечером улетаю. Могу даже билеты показать. Ну пожалуйста, умоляю вас, дайте мне зайти к нему на пять минут. Клянусь, что больше не приду!

— О-о-ой… три минуты, деточка. Я засекаю.

— Спасибо!

Я понимаю не весь смысл их разговора, но некоторые моменты меня очень заинтересовали. Дверь в палату тихонько открывается, и входит Алиса.

Я лежу все так же с закрытыми глазами, неподвижно.

Алиса подходит к кровати и тихонько присаживается возле нее на стул.

После минутного молчания слышу тихие всхлипывания и чувствую, как холодные пальцы прикасаются к моей щеке. А потом шепот.

— Я пришла попрощаться, любимый. Мне нужно лететь домой. Марат отпустил меня только на два дня. Ослушаться нельзя, любимый. Я его рабыня. Безвольная кукла, выполняющая все его желания. За любое неповиновение грозит наказание, так что я научилась быть послушной. Прости меня, любимый. За все, что сказала, и за все, что никогда не скажу. Если бы ты только знал, как я тебя люблю. Только благодаря моей любви к тебе я чувствую себя живой. Я так сильно тебя люблю, что готова была отказаться от тебя ради твоего счастья. — Опять тихий всхлип, и горячие влажные губы прикасаются к моей руке.

Я в полном раздрае от всего, что услышал, и от того, что сейчас происходит. Открываю глаза и вижу полные слез и растерянности черные омуты, розовые пухлые губы, по которым стекает слеза, и длинные волосы, заплетенные в одну толстую косу. Алиса в черном спортивном костюме и кроссовках. Сегодня она мне кажется слишком худой, вчера я этого не заметил. Но я и старался не смотреть на нее.

??????????????????????????

Увидев, что я не сплю, она резко встает и начинает лепетать что-то неразборчивое, извиняться. Я уже ничего не слышу. В голове набатом звучат слова ее признания.

Я выдергиваю капельницу из катетера и быстро встаю, чтобы не дать Алисе уйти.

Догоняю ее уже возле двери. Она пытается ее открыть, но я толкаю дверь рукой и захлопываю ее прямо перед ней.

— Подожди, стой! Я ничего не понял! Нам надо поговорить.

Она закрывает лицо дрожащими руками.

— Не надо, прошу тебя, Георгий. Выпусти меня, пожалуйста.

Алиса плачет, и я вижу, как тяжело ей даются слова.

Обнимаю ее рукой и прижимаю заплаканное лицо к своей груди. В сердце зарождается какое-то щемящее чувство. Я сам растерян и пытаюсь дышать полной грудью, чтобы прийти в себя.

— У тебя кровь течет. — Алиса испуганно смотрит на несколько красных капель на полу.

— Ничего, я просто катетер сорвал. — Сгибаю руку, чтобы остановить кровь.

— Надо позвать медсестру, чтобы она обработала и заклеила вену.

— Не надо, крови уже нет. Алиса, мне сейчас только правда нужна…

Георгий.

— Я понял все, что ты говорила, но хочу узнать все подробности. Ты тогда уехала потому, что узнала о беременности Марины? Думала, я с ней останусь?

— Ты все слышал, ты не спал? — Она не поднимает не меня взгляд, смотрит вниз.

— Да, я не спал. Алиса, отвечай на вопросы! Что ты говорила про мужа? Какие у вас отношения? — Не хочу давить на нее, вижу, в каком она состоянии, но мне надоела эта игра. Где уже эта чертова правда?!

— Сложные.

— Алиса, он бьет тебя?

— Нет. — заученно отвечает она. Я чувствую, это опять ложь.

Поднимаю ее лицо за подбородок.

— Алиса, он когда-нибудь бил тебя? — говорю медленно, каждое слово дается с трудом, так как мне эта тема и самому не нравится. Я уже понял правду, и во мне закипает злость и ненависть к человеку, которого она называет мужем.

— Раньше было. Сейчас нет. Сейчас все нормально.

— Блядь! Как давно не было?

— Давно. Честно! Если делать все, как он хочет, то он абсолютно адекватный человек.

— Алис, ты слышишь себя? Ты же не его прислуга… ты смирилась с этим, но это не значит, что так должно быть. — Она начинает плакать, и я чувствую ее боль, она у нее внутри. Там, где никто не найдет, под слоями красивой одежды, под всеми этими счастливыми картинками.

— Иди ко мне, малышка.

Притягиваю ее к себе. Целую макушку и дышу ею. Как раньше, дышу.

Алиса.

Не смотря на слезы, где-то в глубине души я чувствую облегчение от того, что между нами все сейчас честно. С ложью покончено, и теперь я буду говорить ему только правду, какой бы она ни была. Эта мерзкая ложь привела нас к тому, что мы могли больше никогда не увидеть друг друга. Я могла потерять его навсегда. Как же много ее в моей жизни…

Я привыкла врать, думая, что таким образом уберегаю людей от некрасивой правды. Но на самом деле, некрасивой может быть только ложь, а ее последствия просто ужасными. Я врала родителям, скрывая отношения с любимым человеком, и получила то, что заслужила, — жизнь с нелюбимым. Скажи я тогда правду, все ведь могло быть по-другому. Да, сложно, никто не спорит, но тогда было бы не так больно, как сейчас.